Дорога длиною в жизнь закончилась у крашеного шлагбаума с выцветшей надписью «Привет, отдыхающие!». Светка прилипла лбом к стеклу «девятки». Сзади, на сиденье, шуршал пакетами Ромка, их водитель Лёшка щелкал рычагом, что-то бормоча про пропуск.
— Ром, смотри, чайки! — Светка ткнула пальцем в стекло. Птицы с криками носились над соснами, и для неё это было так же невероятно, как если бы над её селом летали пеликаны.
— Чайки... Ничего необычного, на Каспии их было много. Служил там, — отозвался Ромка, но в голосе у него дрогнуло. Он смотрел не на птиц, а на жену. На её шею, на жилку, пульсирующую на виске. Год назад она вышла из больницы после долгого лечения, и с тех пор в доме стоял особый, хрустальный воздух — будто любое неосторожное движение, слово, вздох могли всё разбить. Тогда он, Роман, молча выгреб из жестяной банки на антресолях все деньги, копленные на новую крышу. «Поедем», — сказал. И она, Светлана, которая с восьми лет боялась воды, лишь кивнула. Море было для неё цветной вкладкой в старой книге — красивой, но без запаха и смысла.
Лёшка, их водитель, двадцатипятилетний Алексей, смотрел на низкое небо без интереса. «Опять нагоняет. Будет шторм», — подумал он. Его море пахло мокрым асфальтом после дождя, дешёвой жареной рыбой и скукой. Его тянуло не к этой вечной влажной глади, а в противоположную сторону — в тайгу с запахом хвои. Но была работа, ипотека, маленькая дочка. Его мечта откладывалась, как ремонт в ванной — на «когда-нибудь».
Шлагбаум взмыл. Машина выкатилась на набережную.
И Светка перестала дышать.
Её мир до этого дня был плоским. Степь раскатывалась во все стороны, как тесто, подрумяненное солнцем. Она упиралась в линию горизонта, в сизую дымку далёких холмов, в край неба. Здесь не было края. Здесь был обрыв. Мир обрывался не вдалеке, а прямо перед ней, и на его месте начиналось нечто совершенно иное. Не небо, не земля. Другое измерение. Оно было густым, тяжёлым, цвета потёртой джинсы у горизонта и выцветшей марганцовки у берега. Оно дышало. Всё оно, от края до края, медленно, мощно поднималось и опускалось.
— Останови, — выдавила она шёпотом.
Лёшка притормозил. Она выскочила, подбежала к парапету. Ветер ударил в лицо — не сухой степной сквозняк, а плотный, влажный, нагруженный запахом. Запахом, который она знала только из аптечных склянок с «морской водой»: соль, йод, что-то чужое и древнее. Она провела языком по губам — они были шершавыми, солёными.
— Ну как? — Ромка подошёл, положил свою широкую, в веснушках, руку ей на плечо. Он служил на Каспии связистом два года, но так и не научился плавать. Море для него было работой — кабелями, рацией, солью, разъедающей контакты. Он смотрел сейчас на воду и видел не романтику, а другое: её лицо, когда она впервые за месяц крепко уснула, узнав о поездке. Этот оттенок синего был теперь цветом её покоя.
Она не могла говорить. Кивнула, и слёзы потекли сами — тёплые, быстрые, смешиваясь с солёным ветром. Она смеялась, давясь и хватая ртом воздух.
— Красиво, да? — Лёшка прислонился к капоту, закурил. В его голосе была не грубость, а привычная глухая усталость от этого вида. — Завтра, глядишь, разыграется. Вон, тучи клубятся.
— Шторм? — Светка обернулась, вытирая лицо ладонью. Глаза её, красно-мокрые, вспыхнули интересом. — Правда?
Лёшка фыркнул, сбил пепел.
---
Отель был дешёвым, с липким от сырости линолеумом. Но их комната имела балкон. И этот балкон был всем. Ночью Светка просыпалась и выходила. Степь ночью пела цикадами. Море ночью пело басом. Глухой, размеренный гул — ш-ш-шхуу… Пауза. И снова. Звук был таким плотным, что его можно было потрогать.
Утром она растолкала Ромку в шесть.
— Пойдем, сейчас же!
Небо затянуло мутной пеленой, море стало цвета олова. Мелкий дождь сеялся, как сквозь сито. Ветер срывал с головы платок.
— Свет, давай позавтракаем! Переждем! — крикнул Ромка, кутаясь в ветровку.
Она уже скидывала босоножки. Песок был холодным, сырым, плотно облегал ступню. Она ахнула от неожиданности и засмеялась.
Волны шли не плавными валами, а рваными, злыми гребешками, неся на берег мусор: скользкие водоросли, щепки, обрывки сетей. Вода у кромки была не прозрачной, а мутно-коричневой.
Она присела на корточки. Волна накатила, ледяная, обожгла кожу до костей. Она окунула в воду ладони, потом поднесла их к лицу, вдохнула полной грудью. Тот же запах. Только теперь с примесью тины и гнили. И это не было отвратительно. Это было честно. Море не притворялось картинкой. Оно было таким — огромным, неопрятным, живым.
— Роман! — закричала она, повернув к нему мокрое, сияющее лицо. — Оно настоящее! Понимаешь?
Ромка стоял поодаль, спрятав руки в карманы. Он смотрел, как она, забыв про всё, бежит вдоль берега, подпрыгивая от холода, когда волна лизала ей щиколотки. Её смех разносился по пустому пляжу. В этот момент в нём что-то перевернулось. Он больше не был тем, кто «видал виды». Он стал свидетелем чуда. Простого и яростного: его Светка радуется.
Она подбежала к нему, запыхавшись, и схватила за руку.
— Знаешь, о чём я подумала? У нас в степи, когда ветер идёт по ковылю… Это ведь тоже волны. Только из серебра и тишины. И он тоже никуда не торопится. Просто я… я никогда не смотрела на нашу степь вот так. Словно в первый раз.
Ромка посмотрел на её сияющие глаза, потом на хмурое море, и вдруг с неожиданной ясностью вспомнил. Не Каспий с его казённой солью, а свою степь. Раннее утро, росы по пояс, и ветер, идущий по траве, — тот самый беззвучный, серебряный прибой. Который он перестал замечать лет двадцать назад.
---
На обратном пути в машине царила умиротворённая тишина. Светка смотрела в окно, будто старалась впечатать каждую сосну, каждый поворот дороги в память. Она молчала, и в этой тишине был весь её восторг.
Лёшка вёл машину, покусывая внутреннюю сторону щеки. Он слышал за спиной её тихий, счастливый вздох, когда они проезжали последний перевал и море скрылось из виду. Он весь путь ловил обрывки её разговоров с мужем: про волны, про чаек, про холодный песок. И ещё он видел, как она, уже на перроне, обернулась в последний раз, и глаза её снова наполнились влагой. Не горькой, а светлой, почти прозрачной. Она сунула ему в руку свёрток.
— Спасибо, Лёш. Теперь ты для меня как тот самый моряк, что привёз Колумба к новому берегу. Обязательно съезди в свою тайгу. Не откладывай.
Вечером, дома, он стоял под душем. Пресная вода стекала, не оставляя на коже соляной плёнки. Он закрыл глаза. И в шуме душа ему послышалось не море. Ему ясно, почти физически, представилась тишина. Та, что бывает в глухом лесу, когда слышно, как падает хвоинка. Воздух, от которого першит в горле. Земля под ногами, не знающая приливов. Его тайга. Которую он всё собирался увидеть.
Жена позвала ужинать. Он вышел, вытерся. На столе лежал тот свёрток — в нём были степные лепёшки, пахнущие тмином.
— Лен, — сказал он, садясь и разламывая лепёшку. Запах напомнил ему о другой земле, сухой и далёкой, о женщине, которая плакала от счастья, увидев то, мимо чего он проезжал каждый день. — Давай посчитаем. На ту поездку. В тайгу. Не когда-нибудь. В следующем году. Я хочу… я хочу тоже испугаться. Такому пространству. Такой тишине. Хочу, чтобы у меня от неё тоже перехватило дыхание.
Жена посмотрела на него, потом на лепёшку в его руках, и медленно улыбнулась.
— Договорились.
Море было где-то там, в темноте. Оно теперь казалось ему не тюрьмой, а просто точкой на карте. Отправной. А где-то в другом конце этой карты ждала его тишина. Та самая, которую он искал, сам того не зная, во всех этих бесконечных поездках вдоль берега. Светка, увидев море, вдруг поняла красоту своей степи. Теперь и он, глядя на её слёзы, наконец-то увидел свою мечту. Не как абстракцию «когда-нибудь», а как реальное место на земле, до которого можно доехать. Если очень захотеть.