Я до сих пор помню то утро. Оно было каким‑то слишком спокойным, подозрительно спокойным. Обычно, когда летишь с маленьким ребёнком, внутри сразу включается тревога: а вдруг истерика, а вдруг косые взгляды, а вдруг я не справлюсь. Но в тот день всё шло легко. Слишком легко.
Мы летели из Екатеринбурга в Москву, обычный короткий перелёт, чуть больше полутора часов. Я взяла с собой сына, ему тогда было три года. Мы летели к моим родителям. Просто увидеться. Просто обнять. Никакого отпуска, никакой экзотики - обычная человеческая причина.
Я ловила себя на мысли, что улыбаюсь без причины. Сын серьёзно держал посадочный талон, как будто это важный документ всей его жизни. На досмотре он старался быть «как взрослый». Я тогда подумала: вот оно, начало. Может, мы ещё будем много летать вместе. Я так скучала по этому ощущению дороги.
И тут произошло странное.
Когда мы зашли в салон, я увидела два свободных места рядом. У прохода сидела пожилая женщина - аккуратная, ухоженная, с выражением лица человека, которого лучше не беспокоить. Я вежливо спросила, можем ли мы сесть рядом. Она тяжело вздохнула и начала подниматься так, будто я нарушила какой‑то негласный закон.
Я тогда не придала этому значения. Ну мало ли. У каждого свой день, свои боли, свои нервы. Самолёт взлетел, сын прижался к иллюминатору, его глаза буквально светились. Я смотрела на него и думала, что всё сделала правильно.
Но самое интересное было дальше.
Сын вёл себя… как обычный трёхлетний ребёнок. Он не кричал. Не пинал кресла. Не носился по проходу. Он то смотрел в окно, то играл маленьким бульдозером, который мы взяли из дома. Иногда что‑то комментировал вслух - с эмоциями, да. Но без истерик.
А женщина рядом начала жить своей особенной жизнью. Она вздыхала так, будто ей плохо. Закатывала глаза. Бормотала себе под нос. Каждый её жест словно говорил: «Вы мне мешаете просто существовать».
В какой‑то момент сын уронил бульдозер. Игрушка тихо упала возле её ноги. Я наклонилась, чтобы поднять - и тут она резко дёрнула ногу, словно в неё кинули камень. Я замерла на секунду. Мне стало неловко. Не потому, что мы что‑то сделали, а потому что меня будто обвинили без слов.
Позже до меня дошло, что она пожаловалась бортпроводнице. Та подошла ко мне и осторожно спросила, могу ли я «помочь ребёнку успокоиться». Я кивнула, хотя внутри сжалось. Он и так был спокоен. Просто живой.
Я всё время была рядом с сыном. Не залипала в телефон. Не игнорировала. Я старалась - правда старалась. И именно в этот момент я впервые подумала: а может, я правда делаю что‑то не так?
Последние двадцать минут полёта я включила сыну мультик на телефоне. Без звука - почти. Я сама едва слышала, что там происходит. И именно тогда женщина достала свой телефон и включила видео на полной громкости. Это было настолько демонстративно, что даже смешно. Но мне было не до смеха.
Когда самолёт приземлился, она встала и громко сказала в пустоту: «Надо будет купить наушники с шумоподавлением». Я промолчала. Хотя внутри всё кипело. Девяносто минут. Всего девяносто минут.
Я думала, на этом всё закончится. Но жизнь, как всегда, решила добавить штрих.
Пока мы ждали коляску, ко мне подошла другая пожилая женщина. Тихо, почти заговорщически. Она сказала: «Не переживайте. Я видела её ещё в аэропорту - она на всех ругалась». Потом посмотрела на сына и улыбнулась. Пожелала хорошей дороги. И ушла.
И вот тогда меня накрыло.
Я вдруг поняла, как сильно мы зависим от случайных людей рядом. Как одно слово может выбить из колеи, а другое - вернуть веру в себя. Я ведь весь полёт сомневалась. В себе. В ребёнке. В своём праве быть здесь.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю одну неприятную вещь. Проблема была не в ребёнке. И даже не во мне. Проблема была в том, что мы почему‑то считаем нормальным требовать тишины и комфорта в мире, где живут люди. Разные. С детьми. С усталостью. Со своими историями.
Иногда мне хочется сказать вслух: если вам так тяжело находиться рядом с живыми людьми - может, дело не в них?
Но я этого не говорю.
Я просто продолжаю учиться не извиняться за то, что мой ребёнок существует. И за то, что мы тоже имеем право лететь к своим близким.
А вы как думаете - в таких ситуациях правда должен извиняться тот, кто с ребёнком?