Память в Кремнии
Диалог с Бездной
В палате кардиоцентра Ковчега было тихо, но эта тишина не имела ничего общего с давящим безмолвием больниц на поверхности. Здесь слышался мягкий шелест климатической системы и ритмичный писк мониторов, отсчитывающих удары нового сердца. Илья сидел на краю кровати, глядя на панорамный экран, который транслировал вид подземного парка. Солнце под каменным сводом медленно клонилось к закату, окрашивая искусственное небо в мягкие оранжевые тона.
Дверь бесшумно отъехала в сторону. Вошел Куратор — мужчина лет пятидесяти с внимательными глазами и нашивкой Совета на рукаве. Он не был врачом, но его задача была не менее деликатной: он следил за тем, чтобы новые граждане приживались не только телом, но и душой.
— Добрый вечер, Илья Петрович. Как самочувствие? Врачи говорят, показатели идеальные.
— Мотор работает как часы, — отозвался Илья, прижимая ладонь к груди. Раньше там было тесно и больно, а теперь — свободно и ровно. — Даже не верится. Спасибо.
Куратор присел в кресло напротив.
— Мы рады. Вы ценный специалист, Илья. Ваши идеи по модернизации ветряков уже в разработке. Но я пришел поговорить о другом. О вашем запросе.
Илья напрягся. Он знал, о чем речь.
— Вы про отца.
— Да. Совет рассмотрел ваше прошение о вывозе Петра Ивановича сюда, в Ковчег, для прохождения курса лечения.
Куратор сделал паузу, подбирая слова.
— Илья, мы понимаем вашу привязанность. Это ваш отец, человек, который научил вас держать паяльник. Мы изучили его досье. Инженер старой закалки, талантливый радиолюбитель. Но...
— Нет? — глухо спросил Илья.
— К сожалению, нет. Совет не может на это пойти.
Илья сжал кулаки, чувствуя, как новое сердце отзывается на волнение ровным, мощным ритмом, без привычных сбоев.
— Почему? Я же не прошу навсегда. Я не прошу гражданства для него. Просто... просто подлечить. У него возраст, сердце шалит, сосуды. Вы же можете. У вас тут технологии богов. Неделя терапии — и он проживет еще десять лет. Я отработаю. Я подпишу любой контракт.
Куратор покачал головой.
— Дело не в цене, Илья. И не в ресурсах. Дело в философии Ковчега. Поймите, мы строим новый мир, но мы не боги. Мы не можем спасти всех. И мы не можем вмешиваться в естественный ход вещей там, наверху, без крайней необходимости.
Он подался вперед.
— Ваш отец — человек прошлого. Он прожил свою жизнь достойно. Он воспитал сына, он передал знания, он вдохновил многих в своей деревне. Он сыграл свою роль в этом великом спектакле. И если его время приходит...
— То надо дать ему умереть? — перебил Илья. — Потому что он "отыграл роль"? Это жестоко.
— Это жизнь, — мягко возразил Куратор. — Смерть — это часть жизни. Если актер сыграл свою партию блестяще, занавес опускается под аплодисменты благодарности. Пытаться искусственно затянуть спектакль, когда сценарий окончен — значит обесценить финал.
Илья отвернулся к экрану. Солнце почти зашло.
— Красивые слова, — горько сказал он. — Но это мой отец.
— Мы понимаем. И мы не требуем от вас забыть его. Наоборот. Память — это то, что делает нас людьми.
Куратор встал и подошел к столу.
— Вы попали сюда не просто так, Илья. У вас уникальная генетика, редкий склад ума. Но ваш образ жизни наверху — стресс, борьба, плохая еда — убил ваше сердце раньше времени. Мы дали вам новое, чтобы вы могли продолжить дело. Ваш отец дал вам базу. Теперь ваша очередь строить.
Илья молчал. Он понимал логику Совета. Железную, холодную логику выживания вида. Старое должно уступать место новому. Но принять это сердцем было трудно.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Я понял. Я благодарен вам за жизнь. Но... я хочу его увидеть. Попрощаться. Или просто помочь.
— Вы можете навещать его, — кивнул Куратор. — Мы не тюремщики. Вы вольны выходить на поверхность, соблюдая протоколы секретности. Более того, мы можем помочь ему там, на месте.
Он достал из кармана небольшой контейнер.
— Здесь семена наших культур. Томаты, картофель, зелень. Они адаптированы к климату, устойчивы к болезням и невероятно богаты витаминами. Он сможет вырастить урожай, который поддержит его силы лучше любых таблеток. И лекарства. Спецкурс для сосудов и суставов. Это продлит ему активную жизнь и снимет боль.
Илья взял контейнер.
— Навещать... Я могу сегодня? Прямо сейчас?
— Конечно. Почему нет? Ваше состояние стабильно. Я вернусь через пятнадцать минут. Собирайтесь. Машина будет готова.
Куратор вышел, оставив Илью наедине с мыслями и контейнером с семенами надежды.
Илья встал. Он снял больничную пижаму. Его движения были уверенными, быстрыми. Он одевался, готовясь к встрече с прошлым, которое он оставил там, наверху, в снегах Ленинградской области. Он еще не знал, что эта встреча станет самой тяжелой в его новой жизни.
Через пятнадцать минут дверь снова открылась.
— Готовы? — спросил Куратор.
— Да.
— Идемте в шлюз. Там вас ждет одежда и транспорт.
Они прошли по коридорам подземного города, спустились на лифте в транспортный уровень. В шлюзовой камере Илье выдали комплект его "поверхностной" одежды — джинсы, свитер, куртку. Они пахли озоном после дезинфекции.
— Здесь лекарства, — Куратор передал ему пакет. — Инструкция внутри. И еще... возьмите это.
Он протянул небольшой прибор.
— Анализатор. Проверьте воду в его колодце. Если нужно, добавьте реагент.
— Спасибо.
В шлюзе их ждал белый внедорожник без опознавательных знаков. За рулем сидел водитель — тот самый "Водовоз", с которым они работали раньше. Он кивнул Илье, как старому знакомому.
— Садись, инженер. Прокатимся.
Илья сел на переднее сиденье.
— Адрес?
Илья по памяти произнес адрес который помнил всю жизнь .
Водитель вбил данные в навигатор.
— Маршрут построен. Полтора часа. Повязку надевай.
Илья привычным движением натянул черную маску на глаза. Машина тронулась, унося его из стерильного рая в мир, где время не щадит никого, даже самых лучших.
Возвращение в Прошлое
Путь на поверхность занял около получаса. Илья сидел в темноте, чувствуя вибрацию машины и перепады высот. Он считал повороты, пытаясь угадать маршрут, но быстро сбился. Тоннели Ковчега были лабиринтом, созданным специально, чтобы запутать даже самого внимательного пассажира.
Наконец, машина остановилась. Дверь открылась, впуская в салон морозный воздух и шум ветра в соснах.
— Приехали, — сказал Водовоз. — Снимай маску.
Илья стянул ткань. Они стояли на лесной дороге, заваленной снегом. Вокруг — вековые ели, тишина и серое зимнее небо. Никаких следов цивилизации, кроме колеи от их джипа.
— Дальше сам знаешь?
— Знаю. Тут недалеко, три километра.
Машина выехала на трассу. Пейзаж за окном менялся. Лес отступил, уступив место полям, покрытым белым саваном, и редким деревенькам. Это была глухая провинция, куда не дотягивались щупальца «Ока» и где интернет ловил только на чердаке.
Они свернули в поселок. Старые деревянные дома, покосившиеся заборы, дым из труб. Время здесь текло медленно, вязко, застревая в сугробах.
— Вот и дом, — тихо сказал Илья.
Машина остановилась у знакомых ворот. Зеленый штакетник, местами подгнивший, старая калитка с почтовым ящиком, сделанным из фанеры.
Илья вышел. Снег под ногами скрипел так же, как в детстве. Он подошел к калитке, нажал на кнопку звонка.
Тишина. Ни звука, ни лая.
— Странно, — пробормотал он. — Тузик всегда лаял на машины.
Он заглянул через забор. Будка пса зияла черной дырой, цепь лежала на снегу, припорошенная инеем.
"Уехал? В город? Или на рыбалку?" — подумал Илья. Отец любил зимнюю рыбалку, мог пропадать на озере сутками.
Он просунул руку в щель забора и откинул крючок. Калитка со скрипом открылась. Дорожка к дому была не чищена, снег лежал ровным слоем, без следов. Это было не похоже на отца. Он всегда держал двор в порядке.
Илья шел к крыльцу, проваливаясь по щиколотку. Сердце, его новое, мощное сердце, вдруг сжалось от нехорошего предчувствия.
Он поднялся на веранду. Постучал в дверь.
— Пап! Открывай, это я!
Молчание. Только ветер стучал ставней на чердаке.
Илья дернул ручку. Заперто. Он знал секрет. Наклонился, запустил руку под подоконник, нащупал гвоздик, на котором висел запасной ключ. Холодный металл обжег пальцы.
Ключ вошел в замок туго. Поворот, щелчок.
Дверь открылась, и в лицо ударил запах. Запах застарелого холода, пыли и нежилого дома. Затхлый, тяжелый воздух, который бывает в помещениях, где давно не топили печь.
— Пап?
Гробовая тишина. Илья стряхнул снег с ботинок и прошел в прихожую. Здесь было темно. Он включил свет, но лампочка не загорелась. Электричество отключено? Или пробки выбило?
Он прошел на кухню. Печь была холодной, чугунная плита покрыта слоем пыли. Рядом стояло ведро с замерзшей водой. На столе — кружка с недопитым чаем, в котором плавала плесень. Стул отодвинут, словно хозяин встал и вышел на минуту.
Илья достал фонарик. Луч света выхватил из полумрака знакомые предметы: старый холодильник "Зил", радиоприемник на подоконнике, настенный календарь. Листок на календаре показывал октябрь.
Два месяца.
Холод пробрал Илью до костей, и это был не мороз.
Он подошел к двери в комнату отца. Она была плотно закрыта. Илья нажал на ручку, дверь со скрипом поддалась.
Он вошел в святая святых.
Кабинет
Здесь пахло канифолью, старой бумагой и табаком "Прима", который отец курил всю жизнь. Этот запах въелся в стены, в мебель, в книги. Запах детства.
Илья посветил фонарем.
Стол у окна. Паяльная станция — старая, советская, надежная, как танк. Лупа на гибком держателе. Стеллажи с кассетницами для деталей, каждая подписана аккуратным почерком отца: "Резисторы МЛТ", "Транзисторы КТ", "Винты М3".
На полке стоял осциллограф С1-65А, зеленый экран которого сейчас был темен. Рядом — старенький ноутбук, покрытый слоем пыли. Подшивки журналов "Радио", перевязанные бечевкой, стояли ровными стопками на полу.
На стене, над верстаком, висела большая маркерная доска. На ней маркером была нарисована схема какого-то усилителя. Линии были четкими, уверенными. В углу доски приписка: "Проверить смещение на сетке лампы 6П3С".
Илья подошел к столу. На нем, в рамке, стояла фотография. Черно-белая. Молодой отец в форме связиста, рядом мама, смеющаяся, в легком платье. А рядом — цветное фото: маленький мальчик с серьезным лицом паяет какую-то плату, высунув язык от усердия, а отец стоит за спиной и улыбается, положив руку ему на плечо.
Это был он, Илья. Тридцать лет назад.
Он провел пальцем по рамке, стирая пыль. След остался черной полосой.
— Где же ты, батя... — прошептал он.
Илья щелкнул выключателем настольной лампы, надеясь на чудо. И чудо произошло — лампа мигнула и загорелась тусклым желтым светом. Видимо, где-то контакт отходил, или напряжение в сети было низким.
Свет осветил рабочий хаос, который на самом деле был идеальным порядком мастера. Недопаянная плата в зажиме "третья рука". Кусачки, пинцет, моток припоя.
Илья сел на старый, скрипучий диван, стоящий у стены. Пружины жалобно звякнули под его весом. Он закрыл глаза и вдохнул этот запах. Канифоль и табак. Запах дома.
Перед глазами поплыли воспоминания.
Зима. Ему десять лет. Отец учит его держать паяльник. "Не бойся, Илюха, это не огонь, это тепло. Оно соединяет".
Лето. Они на крыше, натягивают антенну "длинный луч". Отец смеется: "Сейчас поймаем Америку, сынок. Услышим джаз".
Осень. Мама болеет. Отец сидит ночами за столом, паяет какие-то заказы для местных фермеров — блоки управления для инкубаторов, зарядные устройства — чтобы заработать на лекарства.
Илья открыл глаза. Пустота комнаты давила. Он встал и прошелся вдоль стеллажей. Взял в руки старую радиолампу, повертел. Стекло было холодным.
Он вышел из кабинета, плотно прикрыв дверь, словно боясь выпустить оттуда дух прошлого.
Коридор. Дверь в его детскую комнату.
Он толкнул ее.
Все было так же. Отец ничего не менял. Кровать, застеленная синим покрывалом. Стол у окна. Плакаты на стенах: группа "Кино", схема приемника Попова, карта звездного неба.
Над кроватью висела гирлянда. Самодельная, из крашеных лампочек от фонариков. Отец спаял ее для него на Новый год, когда в магазинах ничего не было. Илья подошел к розетке и воткнул вилку.
Гирлянда ожила. Лампочки начали перемигиваться сложным, бегущим узором. Красный, зеленый, синий, желтый. Реле тихо щелкало в коробочке управления.
Илья нажал кнопку на коробочке. Режим сменился. Огни побежали быстрее.
Он стоял и смотрел на эти огоньки, и в горле стоял ком. Отец хранил это. Хранил его детство, как музейный экспонат.
Он выключил гирлянду.
На столе стояли учебники. "Физика 9 класс". "Алгебра".
Он взял тетрадь, лежащую сверху. Зеленая обложка. Открыл.
"9 октября. Классная работа. Тема: Закон Ома для участка цепи".
Почерк был корявым, спешащим.
Илья перелистнул страницу. Схемы, формулы, кляксы. Оценка "5" красной ручкой и подпись учителя.
Он положил тетрадь обратно.
Здесь время остановилось. Но жизнь ушла.
Он вышел из своей комнаты. Оставалась последняя дверь. Спальня родителей.
Илья подошел к ней. Положил руку на ручку. И замер.
Ему стало страшно. Страшно увидеть там что-то, что подтвердит его худшие догадки. Неубранную постель? Опрокинутый стул? Лекарства на тумбочке?
Он опустил голову, прижавшись лбом к косяку. Внутри все сжалось. Новое сердце билось ровно, безжалостно отсчитывая секунды, но душа болела старой, человеческой болью.
— Папа... — прошептал он в дерево двери.
Надо было войти. Надо было узнать.
Он нажал на ручку. Дверь подалась с тихим скрипом петель, открывая темноту спальни.
Тени в Спальне
Спальня встретила его запахом нафталина и старого дерева. Шторы были задернуты, пропуская лишь узкую полоску серого уличного света, в которой танцевали пылинки.
Илья сделал шаг через порог. Сердце колотилось где-то в горле, несмотря на идеальную биомеханику.
Комната была пуста.
Кровать аккуратно застелена лоскутным одеялом. Подушки взбиты и накрыты кружевной накидкой — так делала мама, и отец сохранил эту привычку. На спинке стула висела отглаженная рубашка и брюки, словно приготовленные к выходу.
У стены стоял старый платяной шкаф с зеркалом, потемневшим от времени. В углу — кресло-качалка с наброшенным пледом. Рядом, на тумбочке, возвышался телевизор — пузатый "Рубин" с кинескопом. Илья знал, что внутри него стоит современный цифровой тюнер, который отец впаял туда сам, чтобы "картинка была мягкой, ламповой". Пульт лежал рядом, ровно параллельно краю стола.
На стене висел ковер с оленями. Классика.
Здесь было так тихо, что Илья слышал, как тикают ходики на стене.
Тик-так. Тик-так.
Он подошел к тумбочке у кровати. Там лежали очки отца и книга — справочник по радиодеталям 1985 года. Закладка лежала на середине.
Илья взял очки. Дужки были перемотаны синей изолентой.
— Эх, батя... — он сжал очки в руке. — Мог бы и новые купить. Я же присылал деньги.
Он знал ответ. Отец не тратил деньги на себя. Он копил. Для сына. "Вдруг Илюхе понадобится".
Илья поставил очки на место.
Здесь не было следов борьбы или болезни. Не было разбросанных таблеток, опрокинутых стаканов. Все было спокойно. Словно хозяин просто вышел и не вернулся.
— Где же ты? — спросил он у тишины.
Тишина не ответила.
Илья вышел из спальни, закрыв дверь. Он не мог здесь больше находиться. Этот порядок давил сильнее, чем хаос.
Он вышел во двор. Морозный воздух обжег лицо, высушивая выступившие слезы.
Двор был таким же пустым и заброшенным. Снег укрыл грядки, где летом росла картошка. Теплица стояла с пробитой крышей — поликарбонат не выдержал тяжести снега.
Илья подошел к курятнику. Дверь открыта, внутри — пустота и перья.
Будка Тузика. Цепь ржавая. Ошейник висит на гвозде у входа. Собаки не было. Умерла? Или убежала? Тузик был старым псом, он жил здесь всю жизнь.
Дровяник. Поленница была почти разобрана, осталось всего несколько рядов березовых чурок. В колоде торчал топор. Лезвие покрылось рыжим налетом ржавчины.
Илья выдернул топор. Дерево неохотно отпустило металл. Он взвесил топор в руке. Тяжелый, привычный. Сколько кубов они перекололи этим топором вместе?
Он воткнул его обратно. С размаху. Звук удара раскатился по двору.
Сарай. Дверь на щеколде.
Внутри пахло бензином и сеном. Газонокосилка стояла в углу, накрытая брезентом. Лопаты, грабли, вилы — все на своих местах, развешанные по стенам. Мотоблок "Нева", гордость отца, блестел смазкой.
Ничего не пропало. Воров здесь не было. Дом просто уснул.
Илья прошел через огород к бане. Небольшой сруб из потемневших бревен стоял в самом конце участка, у забора. Они строили ее вдвоем, когда Илье было семнадцать. Таскали бревна, конопатили щели мхом.
Он дернул дверь. Она открылась туго, разбухшая от влаги.
Предбанник. На гвоздях висят войлочные шапки. Веники — березовые и дубовые — сухие, ломкие. Деревянный ковш на лавке.
В парилке было холодно. Каменка остыла давно.
Илья сел на полок. Он помнил, как они парились здесь по субботам. Отец поддавал пару, хлестал веником, а потом они выбегали на улицу и ныряли в сугроб. И пили квас, сидя на крыльце.
— Батя...
Слезы снова подступили к горлу. Он не мог их сдержать. Он сидел в холодной бане и плакал, как мальчишка. Плакал о том, что не приезжал. Что звонил редко. Что был занят своей войной с системой, своими серверами и кодами, забыв о самом главном сервере в своей жизни — о человеке, который дал ему эту жизнь.
Он вытер лицо рукавом. Сделал глубокий вдох.
"Хватит. Надо узнать".
Он вышел из бани, закрыл дверь на щеколду. Окинул взглядом дом в последний раз. Серый, приземистый, с заснеженной крышей. Дом, который ждал.
Илья закинул рюкзак на плечо и пошел к калитке.
На улице, по расчищенной колее дороги, шел человек. Старик в ватнике и валенках, с двумя ведрами на коромысле. Вода в ведрах плескалась, рассыпая ледяные брызги.
Илья узнал его. Николай Павлович. Сосед. Друг отца. Он был моложе Петра лет на пятнадцать, но жизнь в деревне старила быстро. Бывший трудовик в школе, мастер на все руки.
Илья вышел за ворота.
Николай Павлович остановился, поставил ведра на снег. Прищурился, глядя на фигуру у дома Смирновых.
— Кто таков? — хрипло спросил он. — Чего надо?
Илья снял шапку.
— Дядь Коль, это я. Илья.
Старик замер. Он подался вперед, вглядываясь в лицо гостя.
— Ильюшка? — его голос дрогнул. — Ты, что ли? Господи...
Он бросил коромысло и, шатаясь, пошел к Илье.
— Живой... Вернулся...
Они обнялись. От старика пахло махоркой и морозом. Илья чувствовал, как дрожат худые плечи соседа под ватником.
— Приехал проведать отчий дом? — спросил Николай Павлович, отстраняясь и глядя на Илью влажными глазами.
— Приехал, — кивнул Илья. — Только поздно, да?
Старик снял шапку, обнажив седую, почти лысую голову.
— Поздно, сынок. Ох, поздно...
Он помолчал, комкая шапку в руках.
— Ты, наверное, не знаешь... Петра уже как два месяца с нами нет.
Илья закрыл глаза. Он знал. Чувствовал. Но услышать это словами было как получить удар током.
— Как? — только и смог спросить он.
— Инсульт, — вздохнул сосед. — Утром вышел дрова колоть. И упал. Я в окно увидел, побежал... Он еще жив был. Пытался сказать что-то.
Николай Павлович вытер глаза кулаком.
— Мы скорую вызвали. Сразу. Фельдшер местный прибежал, укол сделал. Но толку-то... Нужна реанимация. А скорая из райцентра... — он махнул рукой. — Ехали три часа. Дорогу замело, говорят. А когда приехали...
Он не договорил. И так было все понятно. "Оптимизация медицины". "Удаленный доступ". Смерть в сугробе.
— Мы искали тебя, Илья, — продолжил старик. — Звонили Галине, тетке твоей, в город. Там никто трубку не берет. Федор, сын мой, в интернете искал, по социальным сетям. Говорит, аккаунты удалены, телефон недоступен. Как сквозь землю провалился.
— Я... я был в командировке. Далеко. Связи не было.
— Понятно. Работа... Петр гордился тобой. Всегда говорил: "Мой Илюха большим человеком стал. Инженер. Умный".
Илья опустил голову. "Умный". Умный дурак, который не смог защитить отца.
— Где он? — спросил Илья.
— На погосте нашем, за церковью. Сектор третий, у старой березы. Мы похоронили его. Всей деревней собирали. Гроб хороший заказали, дубовый. Крест поставили. Поминки справили на сорок дней. Федор стол накрыл, бабы пирогов напекли. Вспоминали его. Добрый он был мужик, Петр Иванович. Светлый.
— Спасибо вам, — Илья сжал руку соседа. — Спасибо за все. Я... я в долгу.
— Какой долг, Илья? Мы же свои. Соседи.
Николай Павлович посмотрел на дом.
— Тузика я к себе забрал. Скучал он сильно, выл ночами. Сейчас привык вроде. А дом... Дом мы бережем. Федор ставни закрыл, снег с крыши скидываем, чтоб не продавило. Никто туда не лазит, не бойся. Для нас это память.
— Я памятник поставлю, — сказал Илья. — Хороший. Гранитный.
— Поставь. Он заслужил.
Они помолчали. Ветер шумел в верхушках елей.
— Ты надолго? — спросил старик.
— Нет. Мне ехать надо. Скоро.
— Понятно. Дела... Зайди хоть чаю попей. Федор рад будет.
— Не могу, дядь Коль. Прости. Времени нет.
— Ну, как знаешь.
Илья достал из рюкзака пакет с лекарствами, который дал ему Куратор.
— Возьми. Это тебе. Для суставов, для сердца. Хорошие лекарства, импортные. Помогут.
Старик взял пакет, заглянул внутрь.
— Ого... Дорогие, поди? Спасибо, Ильюшка. Ноги-то совсем не ходят к вечеру.
— И вот еще, — Илья достал конверт с деньгами (наличные, которые он взял из "общака" бункера перед отъездом). — На памятник. И так... на жизнь. Федору передай, пусть компьютер в школе обновит.
— Не надо, — начал было отказываться сосед.
— Бери. Это от отца. Он бы хотел.
Николай Павлович принял конверт.
— Спасибо. Зайди на могилку-то. Попрощайся.
— Зайду.
Илья попрощался с соседом. Старик подхватил свои ведра и, кряхтя, пошел к своему дому. Илья смотрел ему вслед. Это был последний живой свидетель его детства.
Он вернулся к машине Водовоза, которая ждала его на краю поселка.
— Все? — спросил водитель.
— Все. На кладбище.
Холодный Гранит
Кладбище располагалось на холме, за старой, полуразрушенной церковью. Ветер здесь гулял свободно, наметая сугробы между крестами.
Илья шел по узкой тропинке, протоптанной в снегу. Вокруг была тишина, нарушаемая лишь криком вороны.
Третий сектор. Старая береза.
Он нашел его.
Свежий холмик, укрытый еловыми ветками. Деревянный крест. Табличка:
"Смирнов Петр Иванович. 1955 – 2034".
И фотография. Та самая, с паспорта. Отец смотрел с нее серьезно, но в уголках глаз таились смешинки.
Илья упал на колени прямо в снег.
— Здравствуй, папа.
Слов не было. Была только пустота. И боль.
Он положил руку на мерзлую землю.
— Прости меня. Прости, что не успел. Что не был рядом. Что не спас.
Он говорил шепотом, рассказывая отцу все. Про бункер. Про Зеро. Про новое сердце, которое теперь билось в его груди.
— У меня теперь мотор как у терминатора, пап. Стучит ровно. Не болит. Только душа болит.
Он достал из кармана горсть земли, которую привез с собой из Ковчега. Теплая, живая земля из подземного сада. Высыпал ее на могилу.
— Это тебе. Оттуда. Там хорошо, пап. Там солнце светит. Ты бы оценил их технику. Там такие станки...
Он просидел так полчаса. Замерз, но не чувствовал холода.
Потом встал. Отряхнул колени.
— Я поставлю тебе памятник. Самый лучший. И я буду жить. За нас двоих. Обещаю.
Он коснулся креста, прощаясь.
Обратный путь к машине был тяжелым. Ноги налились свинцом.
Водовоз ждал его, не глуша мотор. В салоне было тепло.
Илья сел, хлопнув дверью. Снял запотевшие очки.
— Сочувствую, Илья, — тихо сказал водитель. Он не смотрел на пассажира, давая ему время прийти в себя.
Илья молчал, глядя в окно на удаляющийся погост.
— Знаешь, — начал Водовоз свой монолог, плавно трогая машину с места. — Смерть — это не конец. Это переход.
Его голос был спокойным, гипнотическим.
— Тело — это всего лишь скафандр. Биологическая оболочка, необходимая для получения опыта в этом плотном мире. Оно изнашивается. Оно ломается. Это закон энтропии. Но суть человека — его душа, его сознание — вечна.
Илья слушал, не перебивая. Ему нужны были эти слова.
— Твой отец прожил жизнь. Он получил свой опыт. Он любил, работал, страдал, радовался. Он выполнил свою программу. И теперь он свободен. Он вернулся домой, к Источнику.
— Ему было больно? — спросил Илья.
— Переход — это освобождение от боли. Боль остается здесь, с телом. Там — только свет и покой. Не горюй о нем. Никто не хочет, чтобы его близкие страдали. Твоя скорбь держит его. Отпусти.
Водовоз повернул руль, объезжая яму.
— Проводи его с благодарностью. Скажи "спасибо" за то, что он был. За то, чему научил. За то, что дал тебе жизнь. Это лучшее, что ты можешь сделать. Человек прожил жизнь — хорошо или плохо, это уже не имеет значения. Имеет значение только любовь, которая осталась после него.
Илья закрыл глаза. Слова водителя ложились на душу бальзамом.
— Спасибо, — сказал он.
— А теперь, — голос Водовоза стал деловым, — как обычно. Протокол безопасности.
Он протянул черную повязку.
— Закрываем глаза. Возвращаемся в Ковчег.
Илья взял маску. Последний раз взглянул на заснеженный лес, на серое небо, на этот мир, в котором больше не было отца.
Он надел повязку. Темнота накрыла его.
Машина набрала скорость, унося его прочь от кладбища, от дома, от прошлого. Впереди была новая жизнь, новое сердце и новая работа. Но часть его души навсегда осталась там, под старой березой.
Дорога Домой
Обратный путь в темноте казался бесконечным. Илья сидел, откинув голову на подголовник, и слушал гул шин. Мысли текли медленно, вяло. Шок прошел, осталась тупая, ноющая тоска.
"Я не успел. Я опоздал на целую жизнь".
Он думал о Ковчеге. О мире, где смерть отменили. Где людей чинят, как машины.
"Если бы я привез его туда год назад... Он был бы жив. Он бы гулял в парке, смотрел на солнце. Он бы спорил с инженерами о лампах".
Эта мысль жгла. Но он гнал ее прочь. "Если бы" не существует. Есть только "сейчас".
Машина затормозила. Спуск. Шлюз.
— Приехали. Снимай.
Яркий свет ударил в глаза. Санитарный бокс. Снова душ, переодевание в пижаму. Все это он делал механически, как робот.
Его встретил Куратор.
— Как все прошло?
— Он умер, — ответил Илья. — Два месяца назад.
Лицо Куратора осталось спокойным, но в глазах мелькнуло сочувствие.
— Мне жаль. Примите мои соболезнования.
— Спасибо.
— Вам нужно отдохнуть. Процедура восстановления после стресса.
Илью отвели в палату. Он лег на кровать. Экран на стене показывал ночной парк. Звезды (проекция) сияли в искусственном небе.
Он лежал и слушал свое сердце. Тук-тук. Тук-тук.
Оно билось ровно, сильно. Чужое, выращенное в пробирке сердце, которое не знало боли потери. Но оно качало кровь, в которой была память.
"Я буду жить, батя, — подумал он. — Я буду жить за нас двоих. И я построю этот новый мир. Чтобы никому больше не пришлось умирать в сугробе, потому что скорая не приехала".
Он закрыл глаза и уснул. И во сне он снова был мальчишкой, паял приемник, а отец стоял рядом и улыбался, положив теплую руку ему на плечо.