110. «Часа через три Мишка Кошевой и Иван Алексеевич вели Штокмана на старую квартиру к Лукешке-косой. Шагали по коричневому настилу дороги».
О каком настиле пишет Шолохов? Понятно же, что не было никаких настилов в казачьих хуторах вообще и в Татарском, по улице которого шли трое персонажей, в частности. К сожалению, здесь в стремлении к оригинальным эпитетам автор, сам того не желая, по сути, сообщил будто бы пешеходы шли по выкрашенному коричневой краской дощатому настилу. Во всяком случае, цитата №110 никаких других ассоциаций у вдумчивого читателя, скорее всего, не вызывает.
111. «Из глубоких затишных омутов сваливается Дон на россыпь. Кучеряво вьётся там течение. Дон идёт в развалку мерным, тихим разливом».
Надо признать: есть в шолоховском слоге что-то завораживающее. Если читать вслух, или слушать чтеца, не сосредотачиваясь на смыслах фраз, то получается эффект слияния отдельных слов в целостное гармоническое чередование множества звуков, кое даже можно назвать фонетической музыкой. Нечто подобное возникает, когда слушаешь песню на иностранном языке, когда звуки недоступного для твоего понимания языка воспринимаются просто, как часть музыкального фона. Но, художественную литературу читатели ценят за то, что писатель её средствами предоставляет читателю возможность умозрительно оказаться сопричастным ко всему, о чём повествуется в произведении, как эмоционально, так и рассудком, принимая или отвергая нравственно-философские позиции героев. Условием же последнего является адекватное описание картин окружающего мира и ясно выраженная авторская мысль.
И если подходить к редакторской оценке ранней прозы Михаила Шолохова с такой точки зрения, то претензий к ней немало. Да вот хотя бы и на примере цитаты №111.
Первое, что хочется отметить касательно данной цитаты и текста романа в целом, это раздражающе чрезмерное употребление диалектизмов в текстах от автора. По этому поводу возникает даже некое недоумение: быть может, автор заведомо ставил себе задачу писать роман не на русском литературном языке, а на донском гуторе. Тогда надо было, по-хорошему, при издании романа сделать соответствующую ремарку на титульном листе. Ну, вот смотрите: в приведённой цитате Дон у Шолохова «сваливается» на «россыпь». Россыпь же на русском означает совсем не то, что подразумевает писатель. На гуторе это слово значит ровно то, что в Великом и Могучем называется «перекат», то есть мелководный участок реки, и бывает он иногда настолько мелким, да ещё и с каменистым дном, что поток воды образует там пенные гребни с бурунами. Заметьте, в цитате именно это явление и отражено в оригинальном шолоховском образе: «Кучеряво вьётся там течение». Вопрос: для какой творческой цели Михаил Александрович отдал предпочтение местному словечку, только вносящему во фразу невразумительность? Нет ответа!
Пойдём дальше.
С какой стати автору надо было непременно, чтобы Дон сваливался в россыпь-перекат? Разве на славной реке есть водопад, чтобы эпитет рисовал красивый образ падающего водного потока – так нет же никаких донских водопадов!
И, наконец, последнее, что вызывает недоумение: если россыпь-перекат это место реки, где «кучеряво вьётся течение», тогда отчего у Шолохова во втором предложении цитаты Дон там же на перекате «идёт в развалку мерным, тихим разливом», как это бывает на речных плёсах? Тут явное противоречие!
112. «Двор, где они стали на квартиру, выходил в степь. Мишка посматривал на сосны, но оттуда не показывались цепи пехоты, не шла лавой конница».
Тут мы опять видим не связанность. На какие сосны смотрел Мишка, если о них ничего не сказано. Обратил бы своё внимание редактор на эту оплошность и дополнил бы тогда автор первое предложение несколькими словами:
«Двор, где они стали на квартиру, выходил в степь, тянувшуюся почти до горизонта, где ей поставила предел длинная полоса сосняка».
113. «Он шевельнул прострелянным плечом, шевельнул широкой бровью».
Дважды использовать глагол «шевельнул» значит допускать стилистическую небрежность. Ну, ведь, напрашивается вместо «шевельнул широкой бровью» - «повёл широкой бровью».
114. «По морщинам лба, как по ерикам вешняя вода, стремительно сыпал пот, короткие белесые ресницы часто мигали, а глаза смотрели улыбчиво и виновато».
Всего одна недлинная фраза, но и в ней автор умудрился написать несуразности. Сначала о поте. Слово это, а также производные от него глагол «потеть» и прилагательное «потный» во всех их грамматических формах уже встречались в романе много, очень много раз, настолько много, что можно утверждать даже - сверх всякой меры. Этому авторскому лексическо-стилистическому феномену посвящен комментарий к цитате №23. И вот снова и опять «пот», да ещё какой! Пот у персонажа тёк по морщинам лба в таком количестве, что писатель посчитал возможным сравнить это количество с текущей по ерикам вешней водой. Если такое сравнение употреблено в качестве гиперболы, то гипербола в данном случае нелепа. С другой стороны, если уж использовано сравнение с вешней водой в ериках, то выражение «сыпал пот», странное само по себе, к тому же ещё имеет не связанность с гиперболой. Другая несуразность – это моргающие ресницы. Ресницам приписано свойство вовсе им несвойственное; моргают-то у людей, как известно, веки!
115. «Штокман глядел на спины идущих впереди, туго перетянутые ремнями, на ритмичное покачивание винтовочных дул с привинченными дымчато-сизыми отпотевшими штыками».
Пишущие о войнах и, разумеется, редактирующие тексты о войнах начала XX века обязаны много чего знать, в частности, что штыки к русской трёхлинейной винтовке Мосина, а именно она, главным образом, была на вооружении воевавших между собой сторон в период Гражданской Войны, не привинчивалась к стволу, а крепилась с помощью специальной пружинной защёлки. И ещё о штыках, но уже в стилистическом отношении: упоминание в цитате прикреплённых штыков повествовательно оправдано, как деталь, говорящая о предстоящем штыковом бое; но дополнительные подробности о цвете штыков и о том, что они были отпотевшими не имеют никакого значения, следовательно – излишни.
116. «В этот момент из-за кустистых ветвей осокоря глянуло солнце, розовый луч упал на вороного коня, и глянцевая от влаги шерсть его на миг вспыхнула чёрным неугасимым пламенем».
Опять перед внутренним взором предстаёт старый многоопытный редактор. Он про себя читает рукопись, то приподнимает брови, морщиня высокий лоб, то обхватывает пальцами левой руки подбородок, прикрывая тонкие, усохшие от возраста, губы и вслух тихо-тихо, едва слышно рассуждает: «Что-то здесь у Миши мне не нравится. Первая часть фразы безупречна, а вот вторая… Так, а - ну как же, вот оно: вспыхнула на миг, но при том неугасимым пламенем, а неугасимое пламя, по сути, тоже самое, что и вечное пламя. Да, на лицо алогизм! Ещё, думается мне, эпитет неугасимого пламени по отношению к блеску лошадиной шерсти стилистически выглядит чрезмерно пафосным. Да, да именно это меня не устраивает. Надо предложить автору другую редакцию, пожалуй, вот такую: «В этот момент из-за кустистых ветвей осокоря глянуло солнце, розовый луч упал на вороного коня, и мокрая его шерсть будто вспыхнула иссиня-чёрным глянцем». Полагаю Михаил согласиться на правку».