Неделю должен был гостить Варлам Шаламов у Александра Солженицына. Уехал через два дня.
Больше они не виделись. В письмах Шаламов называл хозяина дома "дельцом от литературы", а Солженицын считал гостя завистником. Два бывших узника ГУЛАГа, два писателя с одинаковой судьбой превратились в непримиримых оппонентов.
Что произошло за эти сорок восемь часов?
Началось всё с восторга. 1962 год, журнал "Новый мир" публикует "Один день Ивана Денисовича". Шаламов читает — и пишет рецензию, полную похвал.
"Повесть как стихи: в ней всё совершенно, всё целесообразно. Каждая строка настолько лаконична, умна, тонка и глубока, что я думаю, что "Новый мир" с самого начала своего существования ничего столь цельного не печатал".
Но через несколько страниц тон меняется.
Шаламов начинает задавать вопросы. Блатарей в вашем лагере нет? Вшей нет? Служба охраны не выбивает план прикладами? Не бьют? Хлеб оставляют в матрасе?
"Где этот чудный лагерь? Хоть бы с годок посидеть там в своё время".
Дело в том, что лагерный опыт Солженицына и Шаламова — это два разных мира. Солженицын получил восемь лет за антисоветскую переписку с другом. Пять из них провёл в "шарашке" — закрытом конструкторском бюро, где математиков держали в тепличных условиях. Три года в казахстанском Степлаге — тяжело, но не Колыма.
Шаламов прошёл иначе.
Первый арест — 1929 год, симпатии к Троцкому, три года лагерей под Вишерой. Второй арест — 1937-й, антисоветская пропаганда, пять лет на Колыме. Попытка побега — новый срок. Итого четырнадцать лет за решёткой, из них большая часть — на Колыме, где температура опускалась до минус пятидесяти, где люди умирали от цинги и непосильного труда, где блатные резали "фраеров" за кусок хлеба.
После освобождения Шаламов ещё два года оставался на Колыме — зарабатывал деньги на возвращение "на большую землю".
Вот почему рассказ о "чудном лагере" резал ему слух.
Но это было только начало. Настоящий разрыв случился позже, когда Солженицын пригласил Шаламова в гости. Писатели познакомились лично, и разговор зашёл о религии.
Солженицын заметил: "Я даже удивлён, как это вы… и не верите в Бога!".
Шаламов, сын священника, всю жизнь остававшийся убеждённым атеистом, ответил в духе Вольтера — не вижу потребности в такой гипотезе.
Тогда Солженицын произнёс фразу, которую Шаламов запомнил на всю жизнь.
"Да дело даже и не в Боге. Писатель должен говорить языком христианской культуры, всё равно, эллин он или иудей. Только тогда он может добиться успеха на Западе".
Шаламов записал этот разговор. Для человека, который всю жизнь был антизападником, который писал "И Западу и Америке нет дела до наших проблем, и не Западу их решать", эти слова прозвучали как приговор. Религия как средство карьеры? Христианство ради "успеха на Западе"?
Неприемлемо.
Потом был другой разговор. Шаламов сказал, что при желании быть пророком и учителем нельзя брать за это деньги. Солженицын ответил коротко: "Я немного взял".
"Вот буквальный ответ, позорный!" — напишет Шаламов.
С этого момента слово "делец" закрепилось за Александром Исаевичем. Сын священника, даже неверующий, не мог понять — как можно использовать религию для достижения литературного успеха? Как можно говорить о высоких материях и одновременно считать гонорары?
Для Шаламова это было несовместимо.
Через два дня после приезда он уехал. Больше они не встречались.
В 1964 году Солженицын предложил Шаламову сотрудничество в работе над "Архипелагом ГУЛАГ". Ответ был категорическим: нет. Мотивировка жёсткая: "Я надеюсь сказать своё личное слово в русской прозе, а не появиться в тени такого, в общем-то, дельца, как Солженицын".
Позже Шаламов добавил: "Я не разрешаю использовать ни один факт из моих работ для его работ. Солженицын — неподходящий человек для этого".
Когда Александр Исаевич попытался примириться — "Шаламов считает меня лакировщиком. А я думаю, что правда на половине дороги между мной и Шаламовым" — Варлам Тихонович обрубил окончательно.
"Я считаю Солженицына не лакировщиком, а человеком, который не достоин прикоснуться к такому вопросу, как Колыма".
Литературовед Геннадий Красухин позже вспоминал слова Шаламова: "Что он знает о лагере? Где он сидел? В шарашке? Лично он этого не пережил. Потому и вышла вещь подсахаренной".
Был ещё один болезненный момент. Критик Виктор Войнович заметил, что Солженицын на Западе обладал невероятным авторитетом и мог бы помочь с изданием "Колымских рассказов". Мог бы, но не стал.
Не захотел.
Впрочем, версия о зависти имела хождение среди диссидентов. Лидия Чуковская и другие считали, что Шаламов просто не мог простить Солженицыну Нобелевскую премию 1970 года, славу на Западе, международное признание.
Но если смотреть с другой стороны?
Солженицына в 1969 году исключили из Союза писателей, в 1974-м выслали за границу. А Шаламов в 1972-м, напротив, был принят в Союз писателей. Он легально публиковался в СССР, получал хорошие гонорары, ему выделили квартиру в Москве. "Колымские рассказы" оставались неизданными, но всё остальное — пожалуйста.
Безбедная жизнь до самой смерти в 1982 году.
Кому здесь завидовать?
Возможно, Солженицын так же внимательно следил за советскими гонорарами Шаламова, как тот — за западными успехами Александра Исаевича.
В одном из последних писем (неотправленном) Шаламов назвал Солженицына "орудием холодной войны". И это не было преувеличением. В США всем советским государственным служащим, отправляющимся в загранкомандировку, стремились вручить томик Солженицына на память.
Западу был нужен символ. Солженицын стал этим символом охотно. "Вмешивайтесь! Мы просим вас прийти и вмешаться" — такие фразы он произносил в Америке, называя себя "большим другом Соединённых Штатов".
Шаламов писал: "Ни одна сволочь из 'прогрессивного человечества' к моему архиву не должна подходить".
Два человека с одинаковой судьбой выбрали разные дороги.
Один стал голосом диссидентов на Западе, получил Нобелевскую премию, прожил в эмиграции восемнадцать лет и вернулся в Россию в 1994-м. Другой остался в СССР, публиковался легально, отрёкся от диссидентства и умер в Москве, так и не увидев изданными свои "Колымские рассказы".
Кто из них был прав?
Возможно, правы оба. Или не прав никто. Шаламов видел в Солженицыне человека, который превратил лагерную тему в инструмент карьеры, использовал религию для западного успеха, "подсахарил" реальность ГУЛАГа. Солженицын видел в Шаламове завистника, который не смог простить чужой славы.
Но если отбросить эмоции и взаимные обвинения, останется главное.
Шаламов прожил четырнадцать лет на Колыме — в аду, где люди умирали каждый день. Он знал ГУЛАГ изнутри, до последней детали. Солженицын знал шарашку и Степлаг — тяжело, но это был другой мир.
Шаламов не мог простить, что человек, сидевший в относительно мягких условиях, стал главным голосом лагерной темы. Что его "подсахаренный" рассказ затмил "Колымские рассказы", написанные кровью.
Солженицын же видел в Шаламове человека, который не понял главного — литература должна менять мир, а для этого нужен Запад, нужны союзники, нужна стратегия.
Религия, деньги, политика — всё это инструменты.
Для Шаламова инструментом могла быть только правда.
Поэтому они и не смогли договориться за те два дня. Слишком разные взгляды на то, что важнее — искренность или эффективность, принципы или результат, Колыма как она есть или Колыма, понятная западному читателю.
Сорок восемь часов оказались достаточными, чтобы понять — им не по пути.