Я стояла в собственной прихожей, не снимая сапог, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Нет, не от запаха лекарств, которым пропиталось мое пальто за две недели в кардиологии. А от запаха дорогих духов «Шанель», которые я берегла для особых случаев, и аромата жареной курицы с чесноком. Моей курицы. На моей кухне.
Из гостиной доносился звон бокалов — тех самых, из чешского хрусталя, которые достались мне от мамы и которые я запрещала трогать.
— Пап, ну ты сам подумай, — звенел капризный голосок Полины, моей падчерицы. — Зачем ей одной три комнаты? Это же нерационально! Ей сейчас покой нужен, тишина. А в той студии в Новой Москве, что мы смотрели, как раз лес рядом. Воздух! А эту квартиру продадим, деньги вложим в мой салон красоты, а на остаток сделаем ремонт в студии. И тебе машина новая нужна, а то твой «Форд» уже стыдно людям показывать.
— Полинка, ну как-то это... Она же еще не совсем плохая, — голос мужа, Олега, звучал неуверенно, но без протеста. Скорее, с ленивым сомнением. — Врачи сказали, микроинсульт, восстановится.
— Ой, да ладно тебе! — перебила она, и я услышала, как вилка звякнула о тарелку. — Сегодня микро, завтра макро. Ей 50 лет, папа! Это возраст дожития. А мне жить надо сейчас. Ты же сам подписал согласие, когда она в реанимации была, помнишь? Юрист сказал, схема верная. Признаем недееспособной по состоянию здоровья, опекунство на тебя — и дело в шляпе. Главное, чтобы она сейчас не рыпалась.
У меня в руках была сумка с грязным бельем из больницы. Она выпала из ослабевших пальцев с глухим стуком. В комнате повисла тишина.
Давайте знакомиться, пока они там, за стенкой, давятся куском моей курицы. Меня зовут Елена, мне 50 лет, и я учитель русского языка и литературы высшей категории. Всю жизнь я пахала как проклятая.
Когда мы сошлись с Олегом десять лет назад, у меня за плечами был тяжелый официальный расторгнутый брак и «двушка» в хрущевке, доставшаяся от бабушки. У Олега — старый «Форд», алименты на пятнадцатилетнюю дочь Полину и съемная комната в общежитии. Он работал водителем-экспедитором, звезд с неба не хватал, но казался надежным. Руки золотые, не пьет, дочку любит. Что еще бабе надо?
Мы решили расширяться. Я продала бабушкину квартиру, добавила все свои накопления, которые откладывала с репетиторства, и мы взяли ипотеку на просторную «трёшку» в хорошем районе.
Вы не представляете, как мы жили эти семь лет. Я брала по пять учеников в день. Домой приползала в девять вечера, язык на плече, тетради проверяла до ночи. Мы ипотеку гасили досрочно.
— Лена, ну давай хоть на море съездим, — ныл иногда Олег.
— Какое море, Олежек? — отвечала я, пересчитывая купюры. — Нам еще за ремонт кухни отдавать. Вот выплатим — и заживем.
Я ходила в одном пуховике пять зим. Сапоги чинила три раза. Экономила на всем: покупала курицу по акции, творог самый дешевый, шампунь «Чистая линия». Все в дом, все в семью.
Квартиру оформили на меня. Олег тогда благородно сказал: «Лена, это твои деньги, твой первоначальный взнос, я претендовать не буду». Но мы расписались. И по закону, если что-то случается, он — наследник первой очереди.
Полина, его дочь, появилась на горизонте два года назад. Закончила какой-то платный институт (за который, кстати, тоже частично платил Олег из нашего скудного бюджета) и заявила:
— Мать меня достала, жить с ней не могу. Пап, можно я у вас перекантуюсь пару неделек?
«Пару неделек» растянулись на два года.
Сначала она заняла маленькую комнату, которую я оборудовала под кабинет для занятий.
— Тетя Лена, ну вы же можете и на кухне с детьми заниматься? А мне личное пространство нужно, я личность творческая, — заявила она, расставляя свои баночки и скляночки на моем рабочем столе.
Полина не работала. Она «искала себя». То курсы визажа за 30 тысяч, то марафон желаний, то попытки стать блогером. Деньги тянула с отца.
— Леночка, ну она же ребенок, — виновато бубнил Олег, когда я показывала ему счета за свет и воду. Полина любила принимать ванну с пеной по два часа каждый день. — Устроится, отдаст.
Наглость росла в геометрической прогрессии.
Сначала из холодильника стали пропадать продукты, которые я покупала для себя: дорогой сыр, хорошая рыба.
— Ой, я думала, это общее, — хлопала она накладными ресницами.
Потом она начала водить гостей. Я прихожу с работы, голова гудит от шести уроков, а у нас на кухне сидят три девицы, курят в форточку (хотя у нас строгий запрет!) и пьют мой коллекционный чай, который мне подарили родители учеников.
— Тетя Лена, не будьте ханжой, мы просто общаемся!
Но последней каплей стал случай месяц назад. Я копила на зубные импланты. Отложила 150 тысяч рублей, спрятала в шкатулку в бельевом шкафу. Полезла туда добавить с зарплаты — а денег нет.
Олег глаза прячет, Полина сидит с новым айфоном.
— Пап, ты брал?
— Лен, ну тут такое дело... Полинке телефон нужен был для работы, она же блог ведет. Это инвестиция! Мы отдадим, с первой же рекламы отдадим!
Меня тогда так трясло, что я слова сказать не могла. Давление скакнуло до 200. "Скорая", мигалки, реанимация. Врачи сказали: «Вы себя загнали, голубушка. Еще чуть-чуть — и инсульт был бы обширным. Нужен полный покой».
И вот я вернулась. Полный покой, говорите?
Я шагнула в гостиную. Картина маслом: Олег сидит на моем любимом диване, расстегнув рубашку, перед ним тарелка с обглоданными костями. Полина, закинув ноги на журнальный столик (на полировку!), листает что-то в планшете. На ней — мой шелковый халат, который я купила себе в подарок на круглая дата и надевала два раза.
Увидев меня, Олег поперхнулся вином. Красное пятно расплылось по светлой скатерти.
— Лена? Ты... Ты чего так рано? Врачи же говорили — в пятницу?
Полина медленно убрала ноги со стола, но даже не подумала встать. Взгляд у нее был не испуганный, а скорее досадливый. Как будто муху увидела.
— О, явилась, — процедила она. — А мы тут твое здоровье отмечаем. Пап, налей ей воды, видишь, бледная какая.
— Мое здоровье? — голос у меня был тихий, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел. — Или мою кончину? Я слышала про студию в Новой Москве. И про опекунство.
Олег вскочил, начал суетиться, руки трясутся:
— Леночка, ты не так поняла! Это Полинка просто фантазировала! Мы же о тебе заботимся. Тебе тяжело такую махину убирать, коммуналку платить...
— Заботитесь? — я прошла к столу, взяла документ, который лежал рядом с тарелкой. Это была распечатка с сайта недвижимости. «Продается 3-комнатная квартира, срочно, собственник». Цена стояла на 2 миллиона ниже рынка — видимо, чтобы продать быстрее, пока я в больнице.
— Выставили уже? — спросила я, глядя мужу прямо в глаза.
Он отвел взгляд.
— Лен, ну долги у нас. Полинка кредит взяла на раскрутку, прогорела немного. Коллекторы звонят. Мы думали, продадим, долги закроем, тебе студию купим, а остальное...
— А остальное — вам на красивую жизнь? — я усмехнулась. — На моей шее вам стало тесно?
— Да что ты из себя жертву строишь! — вдруг взвизгнула Полина, вскакивая. — Ты старая уже, тебе ничего не надо! А у меня жизнь только начинается! Папа имеет право на половину этой квартиры, он с тобой жил, терпел твой занудный характер! Мы все узнавали! Имущество, нажитое в браке, делится пополам!
Она стояла передо мной — молодая, наглая, уверенная в своей безнаказанности. В моем халате. С моим мужем, который превратился в тряпку.
— Садитесь, — сказала я. Не попросила, а приказала. Тем тоном, которым успокаиваю хулиганов в 9 «Б».
Они сели.
Я открыла сумочку и достала папку с документами.
— Вы правы в одном. Имущество, нажитое в браке, делится. Но вы, мои дорогие, забыли одну маленькую деталь. Или просто не хотели знать.
Я положила на стол бумагу с гербовой печатью.
— Квартира была куплена с использованием средств от продажи моего добрачного жилья. Это раз. Ипотеку я гасила со своего счета, все выписки у меня есть за каждый месяц. Это два. Но самое главное не это.
Олег потянулся к бумаге, но я накрыла её ладонью.
— Помнишь, Олег, три года назад, когда мы только закрыли ипотеку, ты подписал брачный договор? Ты тогда еще сказал: «Лена, мне ничего не надо, лишь бы ты была спокойна». Ты тогда хотел купить машину в кредит и боялся, что если не потянешь, банк заберет квартиру. Мы тогда закрепили, что квартира — моя личная собственность.
Лицо Олега посерело. Он вспомнил. Он тогда действительно боялся за свою шкуру и сам предложил этот вариант.
— А теперь, — я достала второй документ. — Это заявление на расторжение брака. Я подала его сегодня утром, сразу после того, как вышла из больницы и заехала к юристу. А вот это, третий лист лег на стол, требование о выселении граждан, не имеющих права пользования жилым помещением.
Полина схватила бумаги, глаза её бегали по строчкам.
— Ты не можешь! Папа здесь прописан!
— Был прописан, — поправила я. — Временно. Срок регистрации истек неделю назад, пока я была в реанимации. Ты забыл продлить, Олег? Какая жалость. А ты, Полина, здесь вообще никто. Гостья.
— Папа! Сделай что-нибудь! — взвизгнула падчерица. — Она нас на улицу выгоняет!
Олег смотрел на меня глазами побитой собаки.
— Лен, ну куда мы пойдем? У меня денег нет, зарплата только через две недели...
— В общежитие, Олег. В то самое, из которого я тебя забрала. Или в студию в Новой Москве — снимайте, работайте, дышите свежим воздухом.
— Дай нам хоть собраться! — рявкнула Полина.
— Даю. У вас есть час. Халат сними. Сейчас же.
Этот час был самым длинным и самым коротким в моей жизни. Полина металась по квартире, сгребая свою косметику в мусорные пакеты, и проклинала меня последними словами. Кричала, что я «ведьма», «старая грымза» и что я «сдохну в одиночестве».
Олег собирался молча. Он пытался забрать телевизор из гостиной.
— Поставь на место, — спокойно сказала я. — Чек на него у меня. Твой — тот старый монитор в кладовке.
Когда дверь за ними захлопнулась, я закрыла её на все замки. Потом сползла по двери на пол и заплакала. Не от горя. От облегчения.
Прошло три месяца.
Я сделала ремонт в той комнате, где жила Полина. Теперь там моя книгохранилище. Купила новые шторы, выбросила тот диван, на котором лежал Олег.
Бывший муж пару раз звонил. Жаловался, что Полина устроила ему скандал, выгнала его к матери в деревню, а сама нашла какого-то парня с квартирой. Просился обратно: «Лен, я все осознал, бес попутал».
Я молча нажала «заблокировать».
Вчера я купила путевку в санаторий в Кисловодск. На те деньги, что раньше уходили на еду для здорового мужика и капризы его дочери.
Сижу сейчас на своей кухне, пью чай из любимой чашки. Тишина. Чистота. И никто не делит мою квартиру. Знаете, говорят, что одиночество — это страшно. Не верьте. Страшно — это когда ты живешь с врагами, которые ждут твоей смерти, чтобы поклеить новые обои.
А что скажешь: дорогие гости? Не слишком ли жестоко я поступила, выставив их вот так, в один день? Или такие люди другого языка не понимают? поделитесь, обсудим!