Галина Петровна всегда считала, что ад — это не черти со сковородками. Ад — это когда в твоей выстраданной, любовно отремонтированной однокомнатной квартире, где каждый сантиметр рассчитан с инженерной точностью, появляется третий лишний. Особенно если этот «лишний» — сорокалетний мужик с запахом перегара и жизненной философией «авось пронесет».
Утро того рокового вторника начиналось обманчиво мирно. Галина, женщина пятидесяти шести лет, преподаватель русского языка и литературы с тридцатилетним стажем, пила кофе. Это был её ритуал. В 6:30 утра, пока муж Витя еще спал, она сидела на своей крошечной шестиметровой кухне, смотрела на серый петербургский рассвет и наслаждалась тишиной. Кухня была её гордостью: гарнитур цвета «слоновая кость» (купленный в кредит, выплаченный потом и кровью), идеально чистая плита и шторы, которые она подшивала сама. Здесь пахло молотым кофе и спокойствием.
Идиллию разрушил звонок. Витин телефон, оставленный на подоконнике, завибрировал, пополз по столешнице и с грохотом рухнул в хлебницу.
Галина поморщилась. Кто может звонить в семь утра? Только коллекторы или родственники, у которых что-то случилось. В случае с Витиной родней это было одно и то же.
Из комнаты выплыл сонный Виктор. В трусах и растянутой майке он напоминал большого, доброго, но совершенно беспомощного медведя.
— Кто там, Галочка? — прохрипел он.
— Твой брат, — сухо констатировала Галина, глядя на экран. — Геннадий. Вспомни солнце, вот и лучик.
Витя схватил трубку, и по его лицу сразу стало понятно: дело — труба. Он кивал, мычал, виновато косился на жену, прикрывал динамик рукой и шептал: «Ну как же так... Ну конечно... Ну мы что-нибудь придумаем».
Когда он положил трубку, Галина уже знала, что сейчас будет. Она медленно отставила чашку.
— Нет, — сказала она.
— Гал, я еще ничего не сказал!
— А не надо говорить. У тебя на лице написано крупным шрифтом: «Гена в беде, Гене надо помочь». Витя, нам некуда его класть. У нас тридцать три квадратных метра. Общей площади! Вместе с балконом и моим терпением!
Виктор сел на табуретку, обхватил голову руками.
— Гал, его жена выгнала. Наташка. Сменила замки, вещи выставила на лестницу. Он на вокзале ночевал.
— И правильно сделала, — отрезала Галина, вставая к раковине. — Я бы на её месте сделала это лет десять назад. Он же не работает, Витя! Он пьет. Он «ищет себя» с тех пор, как демобилизовался.
— Ну брат же... — Витя посмотрел на неё глазами побитого спаниеля. — Родная кровь. Не могу я его на улице бросить. Зима на носу, Гал. Ну на недельку. Пока работу не найдет, комнату не снимет. Я с ним поговорю строго.
Галина молча мыла чашку. Она знала, что проиграла. Виктор был мягкотелым. Это было его лучшим качеством, когда он терпел её командирский тон, и худшим — когда дело касалось его паразитической родни.
— Неделя, — сказала она, не оборачиваясь. — Ровно семь дней. Если на восьмой день его дух будет здесь витать — я уезжаю на дачу. В неотапливаемый дом. И пусть моя пневмония будет на твоей совести.
Геннадий прибыл к обеду. Он внес в квартиру запах дешевого табака, несвежего белья и какой-то въедливой, липкой безнадеги. С собой у него была огромная клетчатая сумка «челнока» и пакет из «Красного и Белого», в котором предательски звякало.
— Галина Петровна! Цветём и пахнем! — заорал он с порога, пытаясь её обнять.
Галина увернулась, как боксер на ринге.
— Обувь снимаем на коврике, — ледяным тоном скомандовала она. — Тапочки вот эти, старые Витины. В комнату в верхней одежде не входить. Сумку в коридоре не бросать, у нас тут не камера хранения.
Оказалось, что «однушка» не просто мала для троих. Она катастрофически, физически невыносима.
Всю жизнь Галина выстраивала быт так, чтобы у них с мужем было личное пространство. Витя смотрел телевизор в наушниках. Галина проверяла тетради на кухне. Они ходили в туалет по расписанию и не сталкивались локтями в коридоре.
Геннадий сломал эту систему за два часа.
Сначала он занял диван. Единственный диван в комнате.
— Ох, спина ломит, — простонал он, распластавшись на их с Витей супружеском ложе (им пришлось стелить себе надувной матрас, который занимал всё свободное место на полу). — Пружина тут у вас давит, Витек. Небось, с девяностых диванчик?
— Нормальный диван, — буркнула Галина. — Вставай, мне надо белье погладить.
— Да ладно тебе, хозяюшка, потом погладишь. Дай человеку с дороги передохнуть. «В ногах правды нет», как говорится.
Потом начался ад с едой.
Галина готовила экономно. Она знала: кастрюля борща — это на три дня. Котлеты — по две штуки на ужин мужу, одна — ей. Всё рассчитано. Цены в магазинах росли быстрее, чем давление у гипертоников. Десяток яиц — 130 рублей, куриное филе — как крыло от самолета.
Вечером первого дня она пожарила дюжину котлет. С запасом, чтобы Вите на работу взять.
Утром сковородка была пуста. Девственно чиста, если не считать застывшего жира, в котором валялась одинокая корка хлеба.
— Гена! — Галина ворвалась в комнату, где брат мужа храпел, раскинув руки. — Ты что, все котлеты съел?
Геннадий приоткрыл один мутный глаз.
— А? Чего? Котлетки? Да, душевные получились, спасибо, Галочка. Я ночью встал, жор напал — сил нет. Стресс же, понимаешь? Семья распалась, жизнь под откос... Организм требует калорий.
— Двенадцать штук?! — Галина задыхалась от возмущения. — Это Вите на два дня на работу! Ты чем думал?
— Да ладно тебе, — он зевнул, демонстрируя не самые здоровые зубы. — Я ж не чужой. Что мы, котлет пожалеем родному человеку? Куплю я вам фарша, с первой получки.
— С какой получки? — тихо спросила Галина. — Ты устроился куда-то?
— В процессе, Гал, в процессе. Не всё сразу. Москва не сразу строилась.
К среде Галина поняла, что её бюджет трещит по швам.
Геннадий не просто ел. Он жрал. Он уничтожал запасы с такой скоростью, будто готовился к ядерной зиме. Хлеб улетал буханками. Масло, которое Галина покупала по акции и резала тонкими ломтиками, исчезало пачками. Чай, сахар, печенье — всё растворялось в бездонной утробе деверя.
При этом денег он не давал.
— Витек, займи косарь до пятницы? — слышала она шепот на кухне. — На сигареты, да на проезд. Ехать надо на собеседование.
И Витя, мягкотелый Витя, лез в заначку (которую они копили на замену труб в ванной) и давал.
— Он ищет работу? — спросила Галина вечером мужа, когда они лежали на скрипучем надувном матрасе. Спина у Галины болела немилосердно.
— Ищет, Гал. Говорит, везде возрастные ограничения. После сорока неохотно берут.
— Грузчиком берут. Дворником берут. В такси берут! — зашипела она, чтобы не разбудить «гостя», который храпел на диване так, что дребезжали стекла в серванте. — Ему корона мешает? Или он ждет должность генерального директора «Газпрома»?
— Ну он же инженер по образованию... — слабо защищался Витя.
— Он инженер по литрболу! Витя, пойми, я так не могу. У меня завтра ученик приходит, мальчик к ЕГЭ готовится. А у нас в квартире воняет носками и перегаром. Куда я посажу ребенка? На кухню? А Гена будет в трусах дефилировать в туалет?
На следующий день случился «Инцидент с учеником».
Галина занималась с десятиклассником Сашей. Они разбирали «Войну и мир». Сидели на кухне, потому что в комнате Геннадий смотрел сериал про ментов. Дверь была прикрыта, но звуки погони и матерные выкрики героев просачивались через щели.
В какой-то момент дверь распахнулась. На пороге возник Геннадий. В одних семейных трусах в горошек и растянутой майке-алкоголичке. Он почесал живот, посмотрел на онемевшего школьника и выдал:
— О, молодежь грызет гранит науки? Правильно. Учись, пацан, а то будешь как я — без хаты и с больной печенью. Галя, у нас туалетная бумага кончилась, дай салфетки какие-нибудь.
Саша покраснел до корней волос. Галина побелела.
— Выйди, — сказала она голосом, которым можно было замораживать азот. — Немедленно.
— Да ладно, чего мы, не свои люди...
Вечером Галина выставила Виктору счет.
— Значит так. Я потеряла ученика. Мама Саши позвонила и сказала, что они найдут репетитора, у которого «более спокойная обстановка». Это минус пять тысяч в месяц. Плюс продукты, которые сожрал твой брат — это еще тысяч семь за неделю. Плюс моральный ущерб. Итого: либо он завтра идет работать хоть куда-нибудь и платит за постой, либо я меняю замки. И мне плевать на родную кровь.
Геннадий, конечно, никуда не устроился.
В пятницу он заявил, что у него «схватило радикулит».
— Витек, не могу встать, ей-богу! — стонал он, картинно держась за поясницу. — Просквозило, пока с собеседования шел. Дай обезболивающего.
Галина молча наблюдала, как Витя бегает вокруг брата с мазями и таблетками.
Она понимала: это спектакль. Геннадий не хотел работать. Ему было тепло, сыто и удобно. Зачем напрягаться? Однушка брата превратилась для него в санаторий «Всё включено». Женщина готовит, стирает, брат дает деньги на пиво, крыша над головой есть. Жизнь удалась.
А Галина чувствовала, как её жизнь рушится. Она не могла отдохнуть после работы. Она не могла спокойно принять душ (Геннадий любил занимать ванную по часу). Она перестала чувствовать себя хозяйкой в собственном доме. Её вещи перекладывались, её полотенца использовались как тряпки для пола, её любимая кружка оказалась с отбитой ручкой.
— Ой, Гал, она сама упала, — сказал Геннадий. — Неустойчивая какая-то.
В субботу утром Галина проснулась с четким планом.
Витя ушел на подработку в гараж. Геннадий спал.
Она зашла в комнату, подошла к дивану и сдернула одеяло.
— Подъем! — рявкнула она так, как кричала на хулиганов в восьмом классе «Б».
Геннадий подскочил, спросонья чуть не свалился на пол.
— Ты чего, Галя? Сдурела?
— Вставай. Одевайся. Мы едем.
— Куда?
— На собеседование. Я нашла тебе работу.
— Какую работу? У меня спина...
— Спина у тебя пройдет, как только ты начнешь двигаться. Одевайся, или я вылью на тебя ведро холодной воды. И поверь, я это сделаю.
Геннадий попытался было огрызнуться, но посмотрел в глаза Галине и понял: эта женщина на грани убийства. Лучше не спорить.
Они поехали на овощебазу на окраине города. Там требовались фасовщики. Работа грязная, тяжелая, платили ежедневно.
— Вот, — сказала Галина бригадиру, крепкому азербайджанцу. — Привела работника. Сильный, здоровый, но ленивый. Если будет халтурить — гоните в шею.
Геннадий ныл, кряхтел, но остался. Галина уехала домой с чувством маленькой победы.
Но победа была недолгой. Вечером Геннадий вернулся. Грязный, усталый, но с деньгами. Две тысячи рублей.
— Вот! — он швырнул купюры на стол. — Довольна, гестапо? Заработал я твои копейки. Спину сорвал окончательно. Всё, теперь неделю лежать буду. Витя, наливай, надо лечиться.
И всё началось сначала. Только теперь Геннадий чувствовал себя героем-мучеником, которого злая невестка загнала на каторгу. Он пил уже не стесняясь, громко рассуждая о том, что «бабы — зло» и «брат у тебя, Витек, подкаблучник».
Развязка наступила через две недели после приезда.
Галина вернулась домой раньше обычного — отменили последний урок. Она тихо открыла дверь своим ключом.
В квартире играла музыка. Громко. Какой-то шансон про «золотые купола».
На кухне сидел Геннадий и... какой-то незнакомый мужик. На столе — батарея бутылок, консервы (из неприкосновенного запаса Галины), хлебные крошки везде. Дым стоял коромыслом — они курили прямо на кухне! То, что Галина запрещала категорически.
— О, хозяйка! — Геннадий был уже в той стадии опьянения, когда море по колено. — Знакомься, это Колян. Мировой мужик, мы с ним в армии служили. Зашел проведать.
Колян, мутный тип с бегающими глазами, сально ухмыльнулся:
— Здрасьте. А вы ничего такая, сохранились.
Внутри у Галины что-то оборвалось. Словно лопнула струна, на которой держалось её воспитание, интеллигентность и терпение.
Она не стала кричать. Она не стала плакать.
Она молча развернулась, вышла в коридор, взяла с полки телефон и набрала номер.
— Алло, полиция? Я хочу заявить о незаконном проникновении в жилище. Да. Посторонние люди. Угрожают. Адрес...
Потом она зашла в спальню, где стояла сумка Геннадия. Открыла шкаф. Начала выкидывать его вещи. Прямо на пол, в кучу.
— Э, ты чего творишь? — Геннадий появился в дверях, покачиваясь. Улыбка сползла с его лица.
— Вон, — сказала Галина тихо.
— Чего?
— Вон отсюда. Оба. Считаю до трех. Раз.
— Галя, ты не борзей. Это квартира моего брата тоже...
— Два.
Она схватила тяжелую вазу с комода. Это была дешевая ваза, но тяжелая.
— Если ты сейчас не исчезнешь, я разобью её об твою голову. И скажу полиции, что это была самооборона. Три!
Геннадий посмотрел на неё. В её глазах плескалось такое чистое, концентрированное бешенство, что хмель мигом выветрился.
— Психованная, — пробормотал он. — Колян, валим. Тут баба бешеная.
Они вывалились из квартиры как раз в тот момент, когда в дверях появился Виктор, вернувшийся с работы. Он ошарашенно смотрел, как его брат и какой-то незнакомец, матерясь, спускаются по лестнице, прижимая к груди охапки одежды.
Виктор вошел в квартиру.
Галина сидела на полу посреди комнаты, среди разбросанных носков Геннадия, и плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы текли по лицу.
На кухне воняло табаком. На столе — окурки в её любимой чайной чашке.
— Гал... — Виктор опустился рядом с ней.
— Выбирай, — сказала она, глядя в стену. — Либо я, либо он. Прямо сейчас. Если ты хоть слово скажешь в его защиту, если ты дашь ему хоть копейку, если пустишь обратно — я подаю на развод. И на раздел имущества. Я разменяю эту квартиру, куплю себе коммуналку на окраине, но жить с тобой не буду. Я устала, Витя. Я смертельно устала тащить на себе тебя и твой «цыганский табор».
Виктор молчал. Он смотрел на окурки в чашке. На серый пепел на скатерти. На дрожащие руки жены.
Впервые за много лет он увидел не «сильную женщину», которая всё решит, а просто человека, загнанного в угол.
— Он не вернется, — сказал Виктор твердо. Голос его прозвучал неожиданно жестко.
— Обещаешь?
— Клянусь. Я поменяю замки. Прямо сейчас.
Виктор сдержал слово. Он действительно сменил замки в тот же вечер. Когда Геннадий начал долбиться в дверь через час (видимо, осознав, что идти ему некуда), Виктор вышел на лестничную клетку.
Разговор был коротким. Галина не слышала слов, только гудение голосов. Потом хлопнула дверь лифта. Виктор вернулся бледный, но спокойный.
— Я дал ему денег на хостел. На три дня. Сказал, что это в последний раз. Больше у меня брата-иждивенца нет. Есть просто знакомый Геннадий.
Прошел месяц.
Квартира снова стала крепостью. Запах табака выветрился (пришлось стирать шторы дважды). Надувной матрас сдули и убрали на антресоли.
Галина снова пила кофе по утрам в тишине.
Конечно, осадок остался. Бюджет был пробит основательно — пришлось залезать в кредитку, чтобы дожить до зарплаты. Но зато вернулся покой.
Однажды вечером, когда они ужинали (котлетами, которые теперь никто не воровал), Виктор спросил:
— Гал, а помнишь, мы хотели дачу смотреть? Может, ну её? Вдруг опять денег не хватит?
Галина посмотрела на мужа. Посмотрела на свою маленькую, тесную, но свою кухню.
— Нет, Витя. Будем брать. И оформим на меня. И забор поставим двухметровый. Глухой. Чтобы ни одна родственная душа не перелезла.
Витя усмехнулся и положил ей в тарелку самую большую котлету.
— Как скажешь, дорогая. Как скажешь.
За окном падал снег, укрывая грязный асфальт чистым белым покрывалом. Жизнь продолжалась. Сложная, дорогая, нервная, но своя. И делить её с кем попало Галина больше не собиралась. Никогда.