Марина Сергеевна планировала еще пожить. Более того, в её ежедневнике (красном, в кожаном переплете, подаренном коллективом бухгалтерии на 55-летие) на пятницу была запланирована разморозка холодильника «Атлант», а на субботу — поездка на оптовый рынок за картошкой. Картошка нынче кусалась, как злая собака, но Марина знала точку у азербайджанца Махмуда, где можно было взять сетку «синеглазки» по божеской цене.
Но у её аппендикса были свои планы на выходные.
Боль ударила под дых, когда она стояла у плиты и колдовала над рассольником. Это был не просто суп, а стратегический запас: Виталик, её тридцатидвухлетний сын, ел его с таким звуком, будто работал насос для откачки грунтовых вод.
— Ох, мамочки, — выдохнула Марина, оседая на табуретку. В глазах потемнело. Первая мысль была чисто профессиональной: «А кто газ выключит? Счетчик же крутит».
Скорая приехала быстро, всего за сорок минут. Врачи, хмурый мужчина с запахом табака и молоденькая медсестра с накладными ресницами, действовали деловито.
— Острый живот. Собирайтесь, дамочка. Халат, тапки, паспорт, полис.
— Какой собирайтесь? — простонала Марина. — У меня там сын… взрослый, но… неприспособленный.
— Сын ваш сам себе кашу сварит, чай не три годика, — буркнул врач, вкалывая ей что-то обезболивающее.
Виталик появился в дверях кухни, заспанный, в одних трусах и майке с надписью «Пиво — жидкий хлеб».
— Мам, ты чего шумишь? Я только прилег… Ой, а кто это?
— Виталик, — Марина старалась говорить четко, хотя язык уже слегка заплетался от укола. — Меня в больницу. Аппендицит, похоже. Слушай внимательно. Котлеты в морозилке, нижний ящик. Макароны в банке с надписью «Рис» — не перепутай. Кота кормить два раза в день, лоток менять сразу, а то он тебе в ботинки нальет. И дверь! Дверь закрывай на оба оборота!
— Мам, ну ты чего нагнетаешь? — Виталик почесал живот. — Ну полежишь пару дней, вернешься. Чё я, маленький?
Взгляд у него был растерянный, как у щенка, которого высадили из машины в лесу. Марина знала этот взгляд. Он означал, что через три дня квартира превратится в филиал городской свалки, а кот Василий напишет заявление в ООН о нарушении прав животных.
В больнице пахло хлоркой, вареной капустой и безысходностью. В палате номер шесть их было четверо. Соседка справа, грузная женщина с одышкой, сразу сообщила Марине, что «отсюда живыми не выходят», а соседка слева, молодая девчонка с телефоном, круглосуточно смотрела видео в ТикТоке без наушников.
Операция прошла штатно. А вот реабилитация души затянулась.
Первые два дня Виталик звонил исправно.
— Мам, всё норм. Поел. Кота погладил.
— Что поел?
— Ну… там… пельмени сварил.
— Виталик, у нас не было пельменей.
— А я купил. Дорогие, кстати, «Цезарь».
Марина поморщилась. «Цезарь» стоил как крыло от самолета. У Виталика зарплата курьера, и та нестабильная, а до её пенсии еще две недели.
— Деньги откуда? Из шкатулки взял?
— Ну мам, ну чё ты начинаешь? Я же не могу голодать. Ты лечись, не думай о материальном.
На третий день тон сына изменился. Он стал каким-то… суетливым.
— Мам, ты точно еще неделю пролежишь? Врач что говорит?
— Швы плохо заживают, — соврала Марина, почувствовав неладное. Интуиция главного бухгалтера, способная почуять налоговую проверку за три квартала, вопила сиреной. — А что?
— Да не, ничего. Просто хотел сюрприз подготовить. Уборку там… сделать.
— Уборку? Ты? — Марина чуть не уронила телефон в больничную тумбочку. — Виталик, ты пылесос в последний раз включал, когда мы ковер от моли спасали в 2015-м.
— Человек меняется, мама! Всё, мне некогда, тут… курьер пришел.
В трубке послышался женский смех. Тихий, но отчетливый. Как звон битого стекла. И звук был такой… домашний. Будто кто-то смеялся, сидя на её, Марининой, кухне, и болтая ложечкой в её любимой чашке с гусями.
Марина Сергеевна отложила телефон и посмотрела в потолок, где желтое пятно от протечки напоминало карту Африки.
«Сюрприз», значит. «Уборка».
Она встала, морщась от боли в боку, и пошла на пост медсестры.
— Людочка, — сказала она дежурной, положив на стойку шоколадку «Алёнка». — Мне бы с врачом поговорить. Я домой хочу. Под расписку. Срочно.
Такси подъехало к подъезду в полдень. Марина Сергеевна не стала звонить сыну. Элемент внезапности — главное оружие в борьбе с тараканами и нерадивыми родственниками.
Она поднялась на третий этаж. Лифт не работал — классика жанра. Каждый шаг отдавался тупой болью в правом боку, но гнев действовал лучше любого кеторола.
У двери своей квартиры она остановилась. Из-за металлической двери доносилась музыка. Не просто музыка, а что-то современное, бумкающее, от чего вибрировала даже ручка двери. И запах.
Через замочную скважину тянуло не её родной чистотой и кондиционером «Альпийская свежесть», а дешевыми сигаретами с ментолом и чем-то приторно-сладким, вроде пригоревшей ванили.
Марина вставила ключ. Повернула. Замок поддался не сразу, словно кто-то пытался открыть его с другой стороны или ковырял в нем скрепкой.
Она толкнула дверь.
Первое, что бросилось в глаза, — это гора обуви.
У Марины и Виталика было правило: обувь ставится на полочку. Сейчас же весь коврик был завален. Кроссовки Виталика валялись вперемешку с какими-то жуткими розовыми дутышами на платформе, стоптанными уггами и ботильонами с отбитыми носами.
На вешалке, поверх её строгого бежевого плаща, висела ярко-салатовая куртка из кожзама, от одного вида которой у Марины заслезились глаза. А рядом — мужская куртка. Чужая. Кожаная, потертая, пахнущая машинным маслом.
— Я дома! — громко сказала Марина, закрывая за собой дверь.
Музыка стихла не сразу. Сначала кто-то зашипел: «Тихо ты, шалава, выключи!», потом что-то упало с грохотом.
Из кухни выплыл Виталик. Вид у него был помятый. На шее красовалось красное пятно — то ли аллергия, то ли засос, поставленный вантузом.
— Мама? — он побледнел так резко, что веснушки на носу стали казаться черными дырами. — Ты же… Ты же сказала, швы! Мы не ждали!
— Я заметила, — Марина оперлась о стену, стараясь не упасть. Ноги дрожали. — Кто это «мы», Виталик? У нас в квартире открылся филиал ночлежки?
За спиной Виталика нарисовалась фигура.
Это была не просто девушка. Это было явление. Рост — метр с кепкой, вес — центнер с лишним. На ней были лосины с леопардовым принтом, которые трещали по швам, и короткий топ, открывающий живот, украшенный пирсингом. На голове — гнездо из обесцвеченных волос.
В руке девица держала бутерброд. С сыром. С дорогим «Маасдамом», который Марина купила перед болезнью «на праздник».
— Здрасьте, — прочавкала девица, не переставая жевать. — А вы чё, мать Витасика? Он говорил, вы в больничке застряли надолго.
— Витасика? — переспросила Марина. — Девушка, вы кто? И почему вы едите мой сыр в моей прихожей?
— Я Люся, — представилась девица, вытирая жирные руки о свои леопардовые бедра. — Мы с Виталей живем вместе. Гражданский брак, слыхали? Щас так модно.
— Люся, помолчи! — взвизгнул Виталик. — Мам, давай пройдем на кухню, я всё объясню.
— Нет, мы никуда не пойдем, пока я не пойму масштаб бедствия, — Марина скинула сапоги и прошла в коридор.
Кот Василий сидел на шкафу под самым потолком. Увидев хозяйку, он издал звук, похожий на сирену воздушной тревоги. Глаза у кота были по пять рублей.
— Вася, спускайся, наши в городе, — бросила Марина коту и двинулась на кухню.
То, что она увидела на кухне, заставило её забыть о боли после операции.
Кухня была уничтожена.
Её белоснежные занавески были серыми от табачного дыма. На столе стояла батарея пустых бутылок из-под пива «Охота крепкое». В раковине гора посуды напоминала Пизанскую башню — еще чуть-чуть, и рухнет. На плите в сковородке (в её любимой тефлоновой сковородке, которую нельзя царапать!) торчала вилка. Прямо в покрытии.
За столом сидел еще один персонаж. Тощий парень с бегающими глазками, в майке-алкоголичке. Он курил прямо в форточку, стряхивая пепел в цветок Марины — в спатифиллум «Женское счастье». Счастье явно умирало: листья пожелтели и скрутились.
— А это кто? — тихо спросила Марина. Голос её звучал зловеще спокойно. — Тоже «гражданский муж» Виталика?
— Э, мать, ты полегче на поворотах, — огрызнулся тощий. — Я брат Люськин. Толян. Заехал сестру проведать, помочь с переездом.
— С каким переездом?
— Ну так Виталя сказал, хата свободная, бабка… ну то есть вы, болеете, может и коньки отбросите… ну, в смысле, долго лечиться будете. Мы решили пожить пока, помочь по хозяйству.
Марина перевела взгляд на сына. Виталик вжался в холодильник, пытаясь слиться с магнитиками из Турции.
— Ты похоронил меня, сынок? — спросила она.
— Мам, нет! Толян чушь несет! Я просто… Люсе жить негде было, её хозяйка выгнала. А Толян… он просто вещи помогал перевезти. И остался на денек.
— На неделю! — радостно поправила Люся, дожевывая бутерброд. — Мы тут с пятницы тусим. Витасик такой щедрый! Пиццу заказывал, роллы. Кстати, у вас туалетная бумага кончилась, та, которая мягкая. Пришлось газеткой, прикиньте?
Марина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. И это было не от лекарств.
Она прошла в ванную. Так и есть.
Зеркало заляпано зубной пастой. На полочке, где стояли её баночки с кремами («L'Oreal», купленный по акции), царил хаос. Все тюбики были открыты, крышки валялись на полу. Её дорогой шампунь для окрашенных волос, видимо, использовали как пену для ванны — бутылка была пуста.
На крючке висело её полотенце. Грязное, со следами туши и чего-то рыжего.
— Вы что, мылись моим полотенцем? — крикнула она из ванной.
— Ой, да ладно вам жадничать! — отозвалась Люся из кухни. — Тряпка и тряпка. Постираете. У вас же машинка автомат, не руками чай шоркать. Кстати, машинка у вас странная, прыгает. Толян её ногой держал, когда мы кроссовки стирали.
Марина вышла из ванной. Её руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Кроссовки? В стиральной машине?
— Ну да, грязные были. А че такого?
Марина Сергеевна прошла в центр кухни. Она оглядела эту компанию: «Витасика», который прятал глаза, наглую Люсю в леопарде и Толяна с бычком в зубах.
— Значит так, — сказала она. — Аттракцион невиданной щедрости закрыт. У вас есть ровно десять минут.
— На что? — не понял Толян.
— На то, чтобы испариться. Вместе с вашими кроссовками, розовыми дутышами, рюкзаками и запахом перегара.
— Э, женщина, ты не кипишуй, — Толян встал, расправляя плечи. Он был выше Марины на две головы, но тоньше раза в три. — Мы тут гости. Виталя нас пригласил. Он тут прописан, имеет право.
— Виталя тут имеет право только дышать и смывать за собой, — отрезала Марина. — Квартира приватизирована на меня. Виталик отказался от доли в пользу машины, которую разбил пять лет назад. Помните, Виталик?
Виталик кивнул. Он помнил. «Форд Фокус», взятый в кредит, прожил ровно три месяца, пока Виталик не решил показать друзьям дрифт на гололеде. Кредит Марина выплачивала три года.
— Люся, собирайся, — пропищал Виталик.
— В смысле собирайся?! — взвизгнула Люся. — Ты же обещал! Ты сказал, мать овощ, ей всё равно! Ты сказал, мы будем тут жить, а я буду хозяйкой! Я уже шторы присмотрела новые, эти твои тряпки белые — совдепия голимая!
— Шторы? — Марина усмехнулась. Это была холодная, страшная улыбка. — Деточка, эти шторы — итальянский лен. Они стоят больше, чем весь твой гардероб вместе с твоим братом. Вон отсюда. Оба.
Толян сплюнул на пол. Прямо на линолеум, который Марина натирала мастикой.
— Слышь, бабка. Мы никуда не пойдем. Мы заплатили Витале за постой. Пять тыщ. Верни бабки — уйдем.
— Виталик, — Марина повернулась к сыну. — Ты взял с них деньги? Сдал комнату матери, пока она в реанимации?
Виталик стал пунцовым.
— Мам, мне на бензин надо было… Я хотел тебя встретить… На такси…
— Ты сдал. Комнату. Матери. За пять тысяч.
Марина открыла сумочку. Достала кошелек. В нем лежали последние семь тысяч — остаток пенсии. Она вытащила пятитысячную купюру.
— На, — она швырнула деньги в лицо Толяну. Купюра упала в грязную тарелку с остатками кетчупа. — Подавитесь. Время пошло. Девять минут.
Толян брезгливо выудил купюру, вытер её о майку.
— Люсь, собирай манатки. Психованная она. Виталя, ты лох.
— Сам ты лох! — крикнула Люся, начиная метаться по квартире. — Я думала, ты мужик, а ты маменькин сынок! Тьфу!
Начался хаос сборов. Люся сгребала всё подряд. Марина заметила, как в её сумку полетел флакон её духов «Chanel», которые она берегла как зеницу ока.
— Сумку на стол, — скомандовала Марина.
— Чё?
— Сумку к досмотру. Я знаю, что там мои духи. И, кажется, моя серебряная ложка.
— Да ты больная! Не брала я ничего!
— Виталик, вызывай полицию. Скажем, кража со взломом. Следы взлома на двери изобразим, Толян поможет.
При слове «полиция» Толян напрягся. Видимо, у него были свои счеты с законом.
— Люсь, выверни сумку. Не связывайся.
Люся с ненавистью вытряхнула содержимое рюкзака на диван. Среди трусов со стразами и косметики выкатился флакон «Chanel», серебряная ложка с вензелем и… пачка чая «Ричард».
— Чай-то зачем? — искренне удивилась Марина.
— А чё он стоит! — огрызнулась Люся. — Жалко, да? Буржуйка!
Через пятнадцать минут квартира опустела. Хлопнула дверь, отрезая звуки скандала на лестничной клетке. Люся напоследок пнула дверь ногой, оставив грязный след на обивке.
В квартире повисла тишина. Тяжелая, липкая.
Виталик стоял посреди разгромленной кухни. Он не смел поднять глаза.
Марина Сергеевна медленно опустилась на стул. Силы кончились. Адреналин ушел, и боль вернулась с удвоенной силой.
— Мам… я…
— Молчи, — тихо сказала она. — Просто молчи.
Она смотрела на окурок в цветке «Женское счастье». Цветок погиб. Его уже не спасти. Как и, наверное, её веру в то, что сын вырастет.
— Знаешь, Виталик, — проговорила она, глядя в окно, где начинался серый осенний дождь. — Я всегда боялась одиночества. Думала: вот умру, и стакан воды подать некому. А теперь смотрю на этот бардак и думаю: лучше бы я умерла от жажды, чем пить эту воду из твоих рук.
Виталик всхлипнул. По-детски так, жалко.
— Мам, прости. Я идиот. Я всё уберу. Я деньги верну, заработаю. Только не выгоняй.
— Уберешь. Конечно, уберешь. Но жить мы теперь будем по-другому.
Марина достала из сумки блокнот и ручку.
— С сегодняшнего дня мы переходим на рыночные отношения. Коммуналка — пополам. Еда — каждый сам себе. Стирка — сам. Готовка — сам. Я тебе не домработница и не спонсор.
— Мам, но у меня зарплата маленькая…
— А ты найди вторую работу. Или смени эту. Толян вон, я смотрю, предприимчивый, может, научит бизнесу.
Виталик понурил голову.
— Мам, можно я хоть супа поем? Я с утра ничего не ел.
Марина посмотрела на грязную плиту, на пустые кастрюли.
— А супа нет, сынок. Его Люся съела. Или Толян. А новый я сварю, когда кухня будет сиять. И продукты для него купишь ты.
— Какие?
— Картошку, мясо, лук, морковь. Список напишу. И чек принесешь.
Она встала, превозмогая боль.
— Я спать. Дверь в мою комнату закрыть. И чтобы ни звука. Если услышу музыку или твой голос — вызову участкового.
— Мам, ты серьезно?
— Серьезнее некуда. Спокойной ночи, Виталик. Добро пожаловать во взрослую жизнь.
Марина зашла в свою комнату. Закрыла дверь на щеколду (поставила год назад, как чувствовала). Кот Василий, воспользовавшись моментом, проскользнул за ней. Он запрыгнул на кровать, понюхал руку хозяйки и начал громко мурлыкать, утыкаясь мокрым носом ей в ладонь.
Марина Сергеевна легла, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Слезы, которые она держала внутри все это время, наконец-то потекли по щекам. Не от обиды, нет. От усталости. И от понимания, что сегодня она вырезала не только аппендикс, но и последнюю надежду на то, что всё «само образуется».
Ничего само не образуется. Только грязь. А чистоту нужно наводить. Жесткой рукой. С хлоркой.
Она закрыла глаза. Завтра будет новый день. И завтра она проверит, как Виталик отмыл плиту. Если плохо — заставит переделывать. Размером с жизнь...
Утро началось не с кофе, а с запаха хлорки, который был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Марина Сергеевна открыла глаза. Семь утра. Привычка просыпаться без будильника работала надежнее швейцарских часов.
Бок ныл меньше, но настроение было боевое. Она накинула халат (слава богу, Люся не добралась до старого велюрового, висевшего в шкафу) и вышла на разведку.
Кухня сияла. Но сияла как-то… подозрительно. Виталик, видимо, в порыве искупления грехов вылил на пол полбутылки «Доместоса». Линолеум был липким, зато микробы, оставленные Толяном и Люсей, явно совершили коллективное самоубийство. Посуда была вымыта, но составлена в сушилку хаотично: тарелки вперемешку с крышками, вилки торчали как противотанковые ежи.
Сам виновник торжества спал на кухонном диванчике, свернувшись калачиком под пледом, который пах псиной (видимо, последствия визита гостей).
— Подъем, — скомандовала Марина, включая чайник.
Виталик дернулся, чуть не свалившись на пол.
— Мам? Ты чего так рано? Я до трех ночи драил…
— Драил он. Полы липнут, разводы на зеркале такие, что себя не узнаешь. Но за попытку — тройка с минусом. Вставай, у нас много дел.
— Каких дел? Ты же на больничном!
— Я — да. А ты — нет. Вот список.
Марина положила перед сыном листок, исписанный её аккуратным бухгалтерским почерком.
- Картофель (не мытый, наш, 2 кг).
- Курица (целая, по акции).
- Лук, морковь.
- Средство для стекол (вернуть блеск зеркалу).
- Наполнитель для кота (древесный, самый дешевый).
— И вот, — она положила рядом пустой кошелек Виталика, который нашла в прихожей. — Деньги твои.
— Мам, но там пусто! Я же говорил, Люся…
— Меня не волнует Люся. У тебя есть кредитка? Есть «заначка»? Есть ломбард, в конце концов, куда можно сдать твою старую приставку? Решай, Виталик. В холодильнике мышь повесилась, причем повесилась от голода еще вчера. Я сварю суп, если ты принесешь из чего его варить.
Виталик смотрел на мать как на испанскую инквизицию, которую, как известно, никто не ждал .
— Ты жестокая. Это всё из-за операции? Тебе там что-то не то вырезали? Душу, например?
— Душу мне вырезали, когда я увидела окурки в своем цветке, — спокойно ответила Марина, наливая кипяток в чашку. — Беги, дядь Мить. Магазин открывается в восемь. Акции на курицу разбирают пенсионерки, они быстрые, как ниндзя. Не успеешь — будем есть пустой бульон.
Следующие три дня прошли в режиме холодной войны. Виталик ходил надутый, как мышь на крупу. Продукты он принес, но не те. Вместо нормальной курицы купил какие-то синюшные крылья («Мам, ну это дешевле!»), картошка оказалась наполовину гнилой.
Марина молча обрезала гниль, варила суп и ела его одна, демонстративно читая Донцову. Виталик ел свою порцию молча, уткнувшись в телефон.
Вечером четвертого дня грянул гром.
Марина сидела в зале, перебирая счета за коммуналку. Цифры не радовали. Внезапно в дверь позвонили. Настойчиво так, с претензией.
Виталик вздрогнул и выронил пульт от телевизора.
— Не открывай, — зашипел он.
— Это еще почему? — удивилась Марина. — Может, это соседка за солью?
— Не соседка это…
Марина пошла открывать. На пороге стоял мужик. Крупный, в кожаной куртке, с лицом, не обезображенным интеллектом, но явно знакомым с боксом.
— Здрасьте. Виталий Сергеевич здесь проживает?
— Допустим, — Марина поправила очки. — А вы кто?
— Я от Артура. Должок за вашим сыном. Пятнадцать тысяч. За «поляну» на прошлой неделе. Он с друзьями гулял, обещал отдать с зарплаты, а сам телефон отключил.
— Какую «поляну»? — уточнила Марина, чувствуя, как холодеют руки.
— Ну… пиво, раки, сауна. День рождения у его девушки был. Люси.
Марина обернулась. Виталик стоял в дверях комнаты, белый как мел.
— Виталик? Ты брал в долг у бандитов, чтобы помыть Люсю в сауне?
— Мам, это не бандиты, это знакомые… Я отдам!
— Когда? — рявкнул гость. — Счетчик тикает, пацан. Артур ждать не любит. Завтра не будет денег — будем разговаривать по-другому.
Дверь закрылась. Марина медленно сползла по стене.
Вот оно. Дно.
Она посмотрела на сына. Тот дрожал. Не фигурально, а реально — мелкой противной дрожью.
— Мам, у тебя есть? Займи! Я с зарплаты…
— Нет, — тихо сказала она. — У меня нет. И даже если бы были — не дала бы. Сауна, значит? Раки? А матери на апельсины в больницу денег не было?
— Мам, они меня побьют!
— Побьют. Наверное. А может, просто заставят отрабатывать.
Марина встала. В голове прояснилось. Жалость, которая еще теплилась где-то на дне души, испарилась окончательно.
— У тебя есть ночь, Виталик. Продай телефон. Продай компьютер. Займи у друзей. Сдай кровь. Мне плевать. Но чтобы завтра этот вопрос был закрыт. Иначе я продаю эту квартиру, покупаю себе «однушку» в другом районе, а тебе отдаю разницу и забываю твой номер телефона.
Она ушла в спальню и заперлась. Всю ночь за стеной что-то шуршало, бубнило, кто-то кому-то звонил униженным голосом. Марина не спала. Она смотрела на луну и думала, где она упустила момент. В 5 лет, когда купила ему машинку вместо того, чтобы заставить убрать игрушки? Или в 20, когда отмазала от армии по «плоскостопию»?
Утром Виталика дома не было. Исчез и телевизор из гостиной. Старая «плазма», которую Марина давно хотела поменять, но всё жалела денег.
На кухонном столе лежала записка:
«Мам, телек забрал Толян в счет долга (он знает тех парней). Я ушел на собеседование. Суп в холодильнике. Прости».
Марина выдохнула. Телевизор было жалко, но сына — жальче. Но еще больше было жаль себя.
Она налила кофе, села у окна. На улице дворник сметал желтые листья. Жизнь продолжалась.
Виталик вернулся поздно вечером. Уставший, грязный, но с каким-то странным блеском в глазах. В руках он держал пакет.
— Привет, — буркнул он, разуваясь. — Я это… на склад устроился. Грузчиком-комплектовщиком. В ночную смену тоже можно, там платят больше. Спина, правда, отваливается.
— Руки мой, — сказала Марина, не отрываясь от кроссворда. — И за стол.
Виталик прошел на кухню. Помыл руки (с мылом!), сел.
Марина поставила перед ним тарелку. Котлеты. Те самые, сочные, с кабачком. И пюре, взбитое с молоком и маслом, желтое, как солнце. И соленый огурец, который она сама крутила летом.
Виталик замер. Он вдохнул запах котлет, и у него дернулся кадык.
— Мам…
— Ешь. Пока горячее.
Он набросился на еду. Ел жадно, быстро, как в детстве, когда прибегал с катка.
— Вкусно? — спросила Марина, подперев щеку рукой.
— Угу, — промычал он с набитым ртом. — Лучше, чем у Люси. У нее реально сухие были.
— Люся твоя — птица перелетная. Поклевала и улетела. А мать — она как этот стол. Стоит и кормит. Пока стоит.
Виталик отложил вилку. Тарелка была пуста, вытерта хлебом до блеска.
— Я телек выкуплю. С первой зарплаты. Обещаю.
— Не надо, — махнула рукой Марина. — Новый купим. Со Smart TV, или как там его. Будем сериалы смотреть. Но платишь ты. В кредит, в рассрочку — мне всё равно. Это твой взнос в развитие домашнего кинотеатра.
— Ладно.
— И еще. График дежурств по кухне висит на холодильнике. Четные дни — твои. Нечетные — мои. Воскресенье — выходной, заказываем пиццу. Но только если за неделю не было «косяков».
— Пиццу? — Виталик улыбнулся. Впервые за неделю искренне, без страха. — С грибами?
— С грибами. И без Толянов.
Марина встала, забрала тарелку и поставила её в раковину.
— Помой за собой. Я спать. Завтра мне швы снимать.
— Мам, я с тобой схожу. Ну, провожу. А то гололед обещают.
Марина замерла в дверях. Обернулась. Виталик стоял у раковины, неловко намыливая губку. Взрослый, нескладный мужик в мятой футболке. Но сейчас в нем проглядывало что-то человеческое. Что-то от того мальчика, который когда-то носил ей одуванчики и обещал жениться на маме, когда вырастет.
— Сходи, — сказала она мягко. — Поддержка не помешает. А то мало ли, вдруг там опять какой-нибудь хирург симпатичный, уведет мать, останешься сиротой.
— Ну мам! — протянул Виталик, но уже без злобы.
Кот Василий, который всё это время наблюдал за сценой с холодильника, спрыгнул вниз и потерся о ноги Виталика. Тот, не глядя, почесал его за ухом.
Мир был восстановлен. Хрупкий, с запахом котлет и моющего средства, с дырой в бюджете и отсутствием телевизора, но свой.
Марина Сергеевна улыбнулась своим мыслям. Аппендикс удалили, паразитов из квартиры выгнали. Жить можно. И, пожалуй, жить можно даже хорошо.
Она выключила свет в коридоре.
— Спокойной ночи, сын.
— Спокойной ночи, мам. Спасибо.
В темноте кухни слышался только шум воды и тихое мурлыканье кота. Жизнь возвращалась в привычное русло, как река после паводка, оставляя на берегах ил, мусор, но и плодородную почву для чего-то нового...