Тишина после полуночи — она особенная. Не спокойная, а густая, как сироп. Бой курантов отзвенел, гости разъехались, посуда вымыта. Я потушила свет в гостиной, оставив только гирлянды на ёлке. Они мигали, отражаясь в шаре, который мы купили в первую совместную поездку.
Именно из-за этого шара я вернулась. Поняла, что забыла выключить гирлянды, и пошла обратно — экономить электричество, привычка моего отца. Дверь в гостиную была приоткрыта.
Я услышала смех. Тихий, девичий, знакомый до мурашек. И голос Максима, моего мужа — тот бархатный, довольный тон, который он использовал, когда добивался своего.
— Ну что, довольна? — сказал он.
— Очень! Это же именно то, о чём я мечтала!
Я отодвинула дверь. учитывая разноцветных лампочек, под пушистыми еловыми лапами, сидели они. Максим, развалившись на коробке от нового телевизора, и Катя, его секретарша. В красном платье, которое обтягивало её, как плёнка. У её ног лежала папка с логотипом фирмы. Она протягивала Максиму маленькую, изящно упакованную коробочку, одновременно придерживая ту самую папку.
— Вот твой «отчёт», шеф, — сказала она, и в её голосе была сладкая, липучая игра. — Самый важный. Проверишь дома.
Максим взял коробку, потянулся к ней, чтобы взять и папку. Их пальцы встретились. И он не отдернул руку. Он улыбнулся. Такой улыбки у него не было ко мне годами. Лёгкой, беззаботной, как у мальчишки.
В груди что-то хрустнуло. Треснуло. Не сердце — что-то более хрупкое и важное. Опора. Я стояла в темноте коридора, а передо мной мигала новогодняя сказка, в которой я была лишним персонажем. Злой мачехой, которой не место под ёлкой.
Я сделала шаг вперёд. Пол скрипнул.
Они обернулись.
— Ольга, — выдавил Максим. Он резко одёрнул руку. Коробочка упала на ковёр. — Мы… Катя принесла отчёт. Срочный.
Я не смотрела на него. Я смотрела на Катю. Она не испугалась. Нет. На её лице мелькнула быстрая, как вспышка, досада — что помешали. А потом набежала маска дежурного подобострастия.
— Ольга Сергеевна, добрый вечер. Простите за беспокойство в праздник. У нас форс-мажор с контрактом, — она подняла с пола папку, прижала её к груди, как щит. — Максим Андреевич просил срочно донести.
— Под ёлкой, — сказала я тихо. Голос не слушался, звучал чужим. — В два часа ночи. Срочный отчёт. Как интересно.
— Оля, не делай из мухи слона, — Максим поднялся, поправил рубашку. Он пытался взять привычный, покровительственный тон, но в нём дрожала фальшь. — Катя молодец, что не поленилась. Дело не ждёт. Я сейчас взгляну, и она уйдёт.
Я посмотрела на коробочку у его ног. Маленькую, в серебристой бумаге.
— А это что? Премия за сверхурочные?
Катя потупилась. Максим кашлянул.
— Сувенир… Мелочь. Не стоит внимания.
— Подарок от секретарши шефу, — озвучила я то, что они не решались сказать. — Под новогодней ёлкой. Романтично.
Я повернулась и пошла на кухню. Не потому, что убегала. Мне нужен был воздух. И мне нужно было, чтобы они слышали мой шаги — ровные, твёрдые. Чтобы знали — я не развалилась. Ещё нет.
Катя появилась два года назад. Молодая, амбициозная, с дипломом престижного вуза. «Нам повезло, такая растёт!» — радовался тогда Максим. Он стал задерживаться на работе. «Обучаем молодую смену, передаю опыт».
Я видела её пару раз на корпоративах. Она ловила каждый его взгляд, смеялась чуть громче других над его шутками. Я говорила Максиму — она смотрит на тебя как на добычу. Он отмахивался — «Оля, перестань, она ребёнок по сравнению со мной! Да и вообще, ты ревнуешь к каждому столбу».
А потом началось. Постоянные «срочные звонки» в выходные. нужда «подвезти Катю» — у неё сломалась машина, залило свечи, угнали такси. Он стал чаще говорить о том, как она понимает его в рабочих вопросах, просто с ней находится общий язык.
Я пыталась бороться. Устраивала сцены. Он называл это истерикой и уходил спать в кабинет. Я звонила ему в офис — он не брал трубку. «На планерке». Я предлагала поехать вдвоем в отпуск — «Не могу, проект, ты же понимаешь».
Я поняла. Поняла, что превращаюсь в надоевшую, вечно недовольную жену-истеричку, если сравнить с которой юная и восхищённая Катя выглядит спасительным светом. И я сдалась. Замолчала. Надеялась, что это пройдет. Что это просто его кризис среднего возраста. Что он одумается.
Новогодний корпоративный праздник был три дня назад. Я не пошла — болела голова. На самом деле я не могла видеть их вместе. Он вернулся под утро, от него пахло духами. Не его одеколоном. Сладкими, цветочными. Я промолчала. А сегодня, 31 декабря, он сказал, что Катя заедет «за чертежами». На пять минут. В восемь вечера. Она заехала. И не ушла.
После того как они разъехались, Катя, смущённо пробормотав «С Новым годом», и Максим, уйдя «проветриться» на балкон,, в доме воцарилась ледяная тишина.
Я сидела на кухне. И внутри не было боли. Была пустота. И странная, холодная ясность. Словно я в итоге увидела картинку целиком, а не её отдельные куски.
Раздался звонок в дверь. Я вздрогнула. Подумала — вернулся Максим, забыл ключи.
Но за дверью стояла соседка, Валентина Степановна. Пожилая, мудрая женщина, которая видела всех наших гостей и, наверное, слышала больше, чем нужно.
— Оленька, родная, — сказала она, не спрашивая, можно ли. Вошла, повесила на вешалку свой поношенный пуховик. — У меня гусь в духовке, а соль забыла купить. Одолжи горсточку?
Я кивнула, машинально пошла к шкафчику. Она не спеша сняла тапочки.
— Шумновато у вас сегодня было. А потом тихо очень. Беспокойно мне стало.
Я насыпала соль в кружку, руки дрожали.
— Всё нормально, Валентина Степановна. Гости разъехались.
Она взяла кружку, подержала в руках, не уходя.
— Оля. Я старая. Много видела. Мужик — он как ребёнок. Пока игрушка новая — играет, старую в угол забрасывает. Но это не про игрушки. Это про совесть. А её, совесть, у некоторых с годами не прибавляется. Её только жена может напомнить. Если захочет.
Она посмотрела на меня своими прозрачными глазами.
— Ты сильная. Я всегда это видела. Не дай себя в угол забросить.
И ушла. А её слова повисли в воздухе. «Не дай себя в угол забросить». Это была не жалость. Это был призыв. Маленький огонёк в ледяной пустоте. Я не обязана молчать. Я не обязана терпеть.
Максим вернулся с балкона. Он пытался изобразить спокойствие.
— Ну что, успокоилась? Я же сказал — ничего не было. Ты всё драматизируешь.
Я не ответила. Смотрела на него. И он заговорил. Говорил долго. О том, что я не понимаю его нагрузку. Что Катя — просто ценный сотрудник. Что мне нужно заняться собой, а не выискивать врагов. Старая пластинка. Но в этот раз я её не слушала. Я ждала.
И он выдал.
— Кстати, Катя с февраля повышается. Заместителем. Ей нужен будет доступ ко всем внутренним процессам. Чаще будет здесь, с документами. Так что давай договоримся — ты будешь к ней нормально относиться. Без сцен.
Вот он. Новый удар. Не просьба. Директива. Его любовница, которую он только что держал за руку под ёлкой, теперь будет заместителем. И будет «чаще здесь». В моём доме. И я должна «нормально относиться».
Это был уже не просто обман. Это было тотальное унижение. Мне указывали моё место. В углу. Чтобы не мешала.
— Понятно, — сказала я.
Он вздохнул с облегчением, решив, что я смирилась.
— Ну вот и хорошо. Давай спать. Завтра первый день нового года.
Он потянулся, чтобы потушить свет.
— Иди, — сказала я. — Я ещё посижу.
Я не спала всю ночь. Сидела в темноте. И в голове, вместо хаоса, выстраивался план. Холодный, чёткий, как стекло.
Утром первого января Максим проснулся в хорошем настроении.
— Проспали бой курантов! — пошутил он, заходя на кухню. — Давай кофе, силы восстанавливать.
Я поставила перед ним чашку. И села напротив.
— Максим, нам нужно поговорить.
— Опять? Оля, давай не в первый день года.
— Именно в первый, — сказала я ровно. — Потому что со второго января я начинаю новую жизнь. Без тебя.
Он замер с чашкой в руке.
— Ты о чём?
— Я о том, что вчера я увидела не «отчёт». Я увидела конец. Нашего брака. Я подаю на разрыв брака.
Он фыркнул.
— Из-за какой-то ерунды? Ты с ума сошла!
— Нет, — сказала я. — Я поумнела. Ты живёшь с Катей. Или скоро будешь жить. Я не буду мешать. Я освобождаю тебе место. Но я ухожу не с пустыми руками.
Он смотрел на меня, и в его глазах читалось смятение. Он не ожидал такой собранности. Такой твёрдости.
— Что ты хочешь?
— Половину. Половину нашей квартиры, половину накоплений, половину машины. И алименты, если в твоём новом «счастье» вдруг появятся дети, о которых я не знаю. Я уже записалась к юристу. На четвертое января.
Он побледнел.
— Ты… ты шантажируешь меня?
— Нет. Я информирую. И предлагаю цивилизованный вариант. Мы мирно делим имущество через соглашение. Быстро, без публичного скандала в суде. Или ты можешь попробовать бороться. Но тогда, Максим, я приложу к иску кое-что интересное. Фото корпоратива, где ты с ней в обнимку. Показания свидетелей, которые видели, как ты её «подвозил». И, возможно, даже запись вчерашнего «отчёта». У меня в гостиной стоит детская радио няня, чтобы слышать, если ребёнок у соседей плачет. Она записывает.
Это была блеф. Радио няня была сломана. Но он этого не знал.
Следующие две недели были похожи на партизанскую войну. Максим метался — то умолял, то угрожал, то пытался договориться. Но мой холод и непоколебимость, как ледник, ломали все его атаки.
Мой катализатор, мой помощник, появился неожиданно. Им стал юрист, Александр, друг моей школьной подруги. Сухой, немногословный, он сказал на первой встрече — «Ваша позиция сильна. Главное — не вестись на провокации и не соглашаться на меньшее». Он был моей броней и моим стратегом.
Я съехала к маме. И в её маленькой квартире, в моей девичьей комнате, я начала вспоминать себя. Ту Олю, которая до Максима хотела открыть свою студию дизайна. Я достала старый графический планшет. Стала рисовать. Сначала от злости, абстрактные пятна. Потом — эскизы интерьеров. Я нашла в интернете курсы, записалась.
Мир не рухнул с моим уходом от Максима. Он стал другим. Трудным, неуютным, но… честным. Я платила по счетам, искала подработку, училась. И каждый день чувствовала, как во мне прорастает что-то новое. Уважение. К себе.
Подписание соглашения о разделе имущества назначили на конец января. В офисе у Александра.
Максим пришёл с Катей. Она теперь была в деловом костюме, с новым планшетом. Его заместитель. Они сели друг против друга, единым фронтом.
Александр зачитал пункты. Всё чётко, по закону. Половина стоимости квартиры, мне, половина вклада, мне, машину он выкупает у меня за половину её цены. Максим мрачно кивал, подписывал бумаги. Катя что-то шептала ему на ухо, видимо, советуя перепроверить цифры.
Когда всё было подписано, Александр собрал документы.
— Всё. С понедельника начинается процедура. Вы свободны.
Мы встали. Максим посмотрел на меня. В его взгляде уже не было злости. Была усталость и какое-то недоумение, как будто он не понимал, как эта тихая, покорная Оля смогла так всё провернуть.
— Ну что ж… Счастливо оставаться, — процедил он.
Я собрала свои копии в папку. И тогда Катя, почувствовав себя победительницей, не удержалась. Она с лёгкой, снисходительной улыбкой протянула мне руку.
— Ольга Сергеевна, я хочу сказать, все равно… желаю вам удачи.
Я посмотрела на её протянутую руку. Потом подняла глаза на неё.
— Спасибо, Катя, — сказала я на 100% спокойно. — И вам тоже. Максим любит дорогие подарки. Надеюсь, твоя зарплата заместителя позволит тебе их покупать. И… совет от бывшей — проверяй его телефон в корпоративы. Там могут быть срочные «отчёты» от новой стажёрки.
Я не стала ждать реакции. Развернулась и вышла из кабинета. За мной на секунду повисла гробовая тишина, а потом я услышала сдавленный, яростный шёпот Максима — «Что ты ей сказала?!»
Дверь закрылась, обрезая звук.
Я вышла на улицу. Январский ветер ударил в лицо, колкий и бодрящий. Я не стала торопиться к метро. Я пошла пешком, держа папку с документами.
Ощущение было странным. Не радость. Не триумф. Огромная, всепоглощающая лёгкость. Как будто я годами тащила на спине тяжёлый, неудобный рюкзак, и только сейчас скинула его.
Я прошла мимо витрины мебельного магазина. Там была выставлена красивая рабочая зона — белый стол, полки, эргономичный стул. Я остановилась, представила себе такую у себя в будущей, ещё не найденной квартире. За этим столом я буду рисовать свои проекты. Свои. Не его. Не наши. Мои.
Я достала телефон. В поиске набрала «аренда студии, недорого». Потом переключилась в галерею, нашла папку со старыми эскизами. Удалить? Нет. Они теперь были не больным воспоминанием, а точкой отсчёта. Отсюда. От этой самой улицы, этого ветра, этой лёгкости в плечах.
Я подняла голову. Небо было низким, свинцовым, вот-вот пойдёт снег. Первый снег в моей новой жизни.
Я улыбнулась. Небо, конечно, не улыбнулось в ответ. Но мне этого и не нужно было. Я сделала глубокий вдох, запахло морозом и бензином — запах большого города, в котором мне теперь предстояло выстроить всё заново. И я была готова.
Я пошла вперёс, навстречу падающим с неба первым снежинкам.