Неприятно, когда в твоё жилище пытается проникнуть кто-то чужой. Особенно неприятно и страшно, когда это дикий зверь, — пронеслось у меня в голове, когда я вдруг услышал какие-то звуки за дверью.
А дверь в избушке была сделана ещё моим отцом. Он сколотил её из крепких досок и обшил шкурами животных. Она хорошо защищала от холода и ветра. Но вот сейчас она могла и не выдержать мощных ударов дикого зверя.
Я подбросил в печь сухих поленьев и присел у огня. А в голове у меня проносились страшные картины того, что может произойти, если зверь вдруг прорвется внутрь ко мне. Что же тогда со мной-то будет? Но всё-таки я решил немного расслабиться. Моя паника уже ничего не поменяет.
Налил воды в чайник, поставил его на печь. Может быть, сегодня мне уже и не выжить, но хотя бы чайку попил. Я налил в железную кружку кипятка, бросил туда щепотку ароматной травы и задумался.
В эту избушку я переехал только месяц назад. И таёжный лес стал моим домом. Вернее, он и был моим домом с тех пор, как мой отец после очередной ссоры с матерью собрал свои вещи и уехал жить в тайгу. Да и я давно планировал переехать сюда жить. И совсем не расстроился, когда директор нашей маленькой фирмы объявил о банкротстве. А я и так хотел написать заявление об увольнении. Но вот судьба моя распорядилась совсем иначе. Получив положенные выплаты, расчёт, продав кое-что из жилья, упаковал чемодан и отправился в путь. И мои планы на новую жизнь вдали от всех стали обретать вполне реальные очертания.
А маршрут мне был знаком ещё с самого детства. Отец частенько забирал меня к себе на заимку на выходные. А я всегда радовался этому. Мать моя была очень сварливой и постоянно была недовольна мной и моим поведением. И поэтому эта маленькая таёжная избушка стала для меня спасением от её бесконечных упрёков.
Трое суток в пути изрядно меня утомили. И я с радостью выскочил из душного вагона. Но до автобусной остановки я почти бегом бежал. Так мне хотелось поскорее покинуть это шумное место. Ожидание на остановке было тоже недолгим. И уже через пять минут я садился в старенький автобус с таким же пожилым водителем. А он возил меня ещё в детстве. И вот теперь вновь повёз меня домой. Дядя Семён тоже узнал меня и приветливо кивнул мне, как старому знакомому. Как и прежде, он отдал мне сдачу и крепко пожал руку. И несмотря на возраст, его рука была ещё очень твёрдой, как и раньше, 20 лет назад.
Но тут от воспоминаний меня вновь отвлек какой-то шорох и царапанье по стене. Я осторожно подошёл к двери и прислушался. А по ту сторону от меня копошилось что-то очень большое и мощное. И отчётливо были слышны его тяжёлые шаги и глухое ворчание.
Взяв кружку с чаем, я снова присел к огню. С древних времён огонь защищает людей от диких зверей. Но может быть, и сейчас яркое пламя защитит меня от страха перед тем, кто ждёт меня за дверью.
И я вновь стал вспоминать свой путь сюда. И несмотря на дикую природу вокруг, я ни разу не пожалел, что покинул эту городскую суету.
Водитель высадил меня у тропинки, ведущей к отцовскому дому. А узенькую дорожку давно замело снегом. Но я не расстроился. Я помнил тут каждый кустик, каждое деревце и мог бы найти дорогу к домику моего отца даже с закрытыми глазами. Ноги утопали в снегу, но идти было совсем несложно. А воспоминания подталкивали меня, вызывая в памяти разные картины прошлого. Вот здесь меня всегда встречал отец. Здесь мы ставили петли на зайцев. А вот в этом месте я всегда падал, спотыкаясь о корень могучего кедра.
И тут по моей щеке скатилась скупая слеза. Но это совсем было не от страха быть съеденным. Я очень сильно скучал по отцу, по его крепким мужским объятиям. А я тогда был совсем ещё мальчишкой и не понимал, что такое мужская нежность. А вот сейчас я бы всё отдал только за одно мгновение в его крепких отцовских руках.
А за дверью вдруг стало подозрительно тихо. Я сдернул с крючка отцовский тулуп и накинул на плечи. Открывать дверь и проверять мне не особо хотелось. Ну и вечно в этой избушке-то не просидишь. Тихонько, скрипя металлом, я потихоньку приоткрыл дверь и прислушался. Но вокруг было тихо.
Отбросив все сомнения и набравшись смелости, я осторожно высунулся наружу. А на снегу прямо перед дверью виднелись огромные медвежьи следы. Значит, медведь не залёг в свою берлогу. Об этом прошептал я, огляделся. Но медведя не было видно. Но это совсем не означало, что он так легко отказался от своей добычи.
Вернувшись в избушку, я взял отцовское ружьё. Я не любил охоту. Но когда речь шла уже о моей безопасности, тут уже было не до сантиментов. И я хорошо понимал, что медведь вернётся, наверняка вернётся. Ведь шатуны, разбуженные зимой, всегда очень голодные, злы и ничем не гнушаются. Нападают на домашний скот, да и на людей тоже. Но отец говорил, что не всех медведей, проснувшихся посреди зимы, стоит называть шатунами. Он говорил, что медведь, которого разбудили в середине зимы, может и не стать шатуном. Если в его берлоге стало вдруг холодно или он почуял какую-нибудь опасность для себя, то он может покинуть её, уйдя в другую, запасную. А таких берлог у него может быть несколько. Ну а другая берлога может быть далеко от первой. Вот поэтому-то следы медведя до самой весны изредка, но можно встретить в лесу. Но только такой косолапый очень скрытен и старается избегать людей. Он накопил достаточно жира и совсем не голоден.
А вот этот мишка был явно не таким. У меня уже не было никаких сомнений, что он мною хочет поживиться. Но, несмотря на опасность, мне нужно было сходить в лес и принести дров. Без дров в избушке долго-то не протянешь. Обув валенки, надев тулуп, я вышел наружу. Ружьё, конечно, предусмотрительно взял с собой. С ним мне было как-то немного спокойнее. Но хотя я и не очень-то на него надеялся. Я умел стрелять, но вот моя меткость оставляла желать лучшего. Всего только пару раз, да и то в школьном тире.
Лес встретил меня подозрительной тишиной. И лишь где-то вдалеке были слышны звуки, похожие на поскрипывание снега под лапами зверя. Но прямо перед собой я увидел совсем свежие медвежьи следы, уходящие в глубину леса.
— Нет, тебе от меня уже не уйти, — прошептал я и погладил ружьё.
Жить в страхе до самой весны мне уже не очень-то улыбалось. И я решительно ступил вперёд по следам.
Часа через два блуждания я наткнулся на груду веток и упавшую старую сосну с огромными вывороченными корнями. И очень странным показалось мне отсутствие снега в этом месте.
— А вот это и есть берлога, — пробормотал я свою догадку и осторожно приблизился к этой груде.
— Так что же тебя заставило проснуться-то?
А чуть в стороне я разглядел на снегу красные капли.
— Но это уж вообще ни в какие ворота не лезет, — пробурчал я, рассматривая свежие следы крови.
— Похоже, ты уже кого-то подранил.
А в этот момент я даже сам себе удивлялся. Будь я в городе, наверное, уже бежал бы прочь отсюда. Но тут, в этом глухом лесу, средь волков и медведей, я неожиданно ощутил невероятный какой-то азарт и большое желание приблизиться к чему-то неизвестному. Но это, наверное, было очень глупо с моей стороны. Однако мне вдруг стало настолько любопытно, что мой страх куда-то исчез в неизвестном направлении. И я очень хотел понять, что же тут случилось. Какая сила и опасность заставила этого медведя покинуть своё логово. И я осторожно двинулся вперёд.
Сделав ещё пару сотен шагов, я вдруг заметил сбоку какое-то движение. Резко провернувшись, я быстро направил ствол своего ружья туда. Метрах в двадцати от меня виднелась какая-то тёмная коричневая куча. Я опустил ружьё и, стараясь идти как можно тише, стал приближаться.
А возле большой сухой сосны неподвижно лежала туша медведицы. И, судя по большому красному пятну, на снегу, она, вроде бы, была мертва. Подойдя вплотную, я осмотрелся и прислушался. Вокруг было тихо. Если не считать едва слышного ворчания маленького медвежонка, который плотно прижался к боку матери. А малыш был совсем ещё маленький и слепой.
— Вот же чёрт, — невольно вырвалось у меня.
Я осторожно, стволом ружья, дотронулся до медведицы. Но ей уже было ничем не помочь. А медвежонок искал у матери тепла и защиты. Но она уже не могла ему этого дать. Видимо, мать отчаянно сражалась и сумела дать отпор, но полученные раны были слишком велики, и она вскоре погибла.
— И что же мне делать-то? — спросил я себя.
А этот малыш один точно не выживет без матери. Но решение мне далось легко и сразу.
Я подхватил на руки это маленькое создание, прижал его к себе и поспешил обратно в избушку, ни о чём уже не думая. О содержании медведей я вообще ничего не знал, и о медведях ничего не знал. Я просто нёс это дрожащее тельце медвежонка и пытался сам себе доказать, что поступаю совершенно правильно. Мысли же о взрослом медведе, который тут бродит где-то рядом, да и о прочих опасностях я забыл: эти проблемы сразу покинули мою голову.
— Эх, надо бы его чем-то покормить, — подумал я и стал вспоминать, чем же я могу накормить этого новорождённого, а у меня ведь ничего не было.
Дома я уложил малыша на старую медвежью шкуру. Он, сморщившись, уткнулся носом в горячую печку и тихо зарычал. Но потом уткнулся в комок свалявшейся шерсти и затих.
До ближайшей деревни было около 10 км. Я взял деньги и отправился в путь. В деревне ведь наверняка есть коровы, ну или козы, а мне нужно было срочно молоко.
Вечером я вернулся. Медвежонок за моё отсутствие уже исследовал всю избушку. Он мать искал, но не найдя её, тихо скулил, ворчал, как маленькая побитая собачонка. К счастью, в отцовской аптечке я нашёл маленькую пипетку. Немного подогрев молоко, попытался накормить малыша, но это оказалось непросто. Сосательный рефлекс мешал ему глотать попадающие в рот капли, но выход нашёлся. После нескольких капель молока я осторожно вложил медвежонку в рот мизинец, и обезумевшее животное приняло его за сосок матери. К вечеру я уже научился капать молоко из пипетки на палец, и получалось что-то вроде имитации матери. Но вот насытить медвежонка оказалось невозможно. Он ел столько, сколько я не съел бы за неделю. Но это, наверное, было как-то связано с молоком медведицы, видимо, у неё оно было намного питательнее и жирнее.
В деревне, когда я покупал очередную партию молока, приобрёл небольшой бидончик с резиновой соской. Местные жители из таких выкармливали новорождённых телят, которых рано отлучали от матери. Но медвежонку эта резиновая соска очень понравилась. Металлический бидончик отлично сохранял тепло всё время кормления. Ну а сам процесс стал проще в десятки раз.
Проходили дни, приближалась долгожданная весна. Солнце пригревало сильнее и сильнее, и снег у избушки стал постепенно таять. Дикого гостя и его следов я уже больше не видел. Видимо, он покинул это место. Но в любом случае я был очень рад, что опасность миновала.
Мой медвежонок постепенно подрастал. Теперь его уже ничто не останавливало в попытках исследовать окружающий мир. Он залезал в самые укромные уголки избушки и рвал в клочья всё, что попадало ему под лапы. Даже мои случайно забытые вещи и обувь. Но он всё-таки так же любил зарываться в медвежью шкуру и спать на ней, как когда-то возле матери.
Я долго думал, как же мне назвать этого дикого друга. Признаться, я очень привязался к нему. У меня ведь не было семьи, не было детей, а этот милый маленький увалень очень скрасил моё одиночество своим присутствием. И я назвал его Умкой, как в старом детском мультфильме. И пусть мой малыш и не был белым обитателем Севера, но он всё равно был медвежонком.
Лето пришло совсем неожиданно. Запели радостно птицы. Солнце набирало силу и припекало уже совсем по-летнему. Вокруг всё радостно застрекотало и запело. Мой Умка подрос и перерос моё жилище. Да я и сам хорошо понимал, что не место этому дикому зверю в четырёх стенах. И пусть он принимал меня как родного, как мать, да и я отвечал ему тем же, я всё равно боялся его выпускать. Мне казалось, что это ещё не время. Вдруг он убежит?
Но мой друг заметно подрос, и ему стало тесно в моей небольшой избушке. От этого топающего животного трещал пол, скрипели половицы. А иногда от его топота мне казалось, что он вообще вот-вот их проломит. И я начал выпускать его погулять возле избушки. Привязи совсем не было, но Умка не спешил убегать. Может, он просто ещё не понимал и не догадывался, что такие, как он, живут в тайге.
А вот однажды одним жарким солнечным днём прямо к нашему домику вышла медведица с двумя медвежатами.
Увидев своего сородича, она тут же предупредительно зарычала. Но Умка не решился сойти к ним. Признаться, мне не очень-то хотелось его отпускать. Но я всё же понимал, что медвежонок должен жить в лесу, среди таких же медведей, среди дикой природы. И он не всегда будет таким маленьким медвежонком. А со временем он превратится в огромного медведя и станет грозным хозяином леса.
И две недели я боролся сам с собой и своими страхами. Я очень боялся за него, но в то же время оставить его не мог. Я боялся того дикого зверя, который вырастет из этого маленького Умки. А такой, как он, не должен жить с человеком в неволе, он должен жить только на свободе. И я всё время ждал подходящего момента, но хотя и сам же откладывал его. Но всё разрешил один случай, да и сам Умка.
Как-то вечером рядом с моей избушкой вновь появилась эта медведица со своим потомством. Один медвежонок оторвался от матери и подошёл совсем близко. Сначала Умка с ворчанием принял своего собрата. Но не прошло и пары минут, как они уже весело барахтались и кувыркались по зелёной траве. Тут медведица снова зарычала, и гость поторопился обратно к матери. Но и Умка повернулся и нехотя пошёл к домику. Но тут вдруг он остановился и застыл. Посмотрел на моё окошко, словно хотел попрощаться, затем развернулся и решительно побежал вслед за уходящей медвежьей семьёй. Он сделал свой выбор.
А я стоял у окна, смотрел ему вслед и смахивал текущие слёзы. В лесную чащу уходил мой маленький найденыш. Меня покидал мой самый лучший друг. Но уходил он уже в свою тайгу, в свою новую семью и в новую свободную жизнь.
— Удачи тебе, Умка, — прошептал я. — Удачи тебе, будущий хозяин леса.