Я стояла у гладильной доски и механически водила утюгом по его любимой фланелевой рубашке. За окном выл октябрьский ветер, срывая последние листья с нашей антоновки, а в доме пахло яблоками и бедой.
Олег вошел в комнату не так, как обычно. Не по-хозяйски, с шутками-прибаутками, а как-то боком, пряча глаза. В руках у него была спортивная сумка. Та самая, с которой мы ездили в санаторий три года назад.
— Аня, я ухожу, — сказал он глухо. — Прости.
Я поставила утюг. Руки не дрожали — они просто онемели.
— Куда? — спросила я, хотя сердце уже всё знало. Деревня у нас маленькая, слухи летят быстрее ветра.
— К Веронике. Медсестре из санатория. Ты её не знаешь... Она молодая, понимаешь? С ней я... я снова чувствую себя мужчиной, а не пенсионером на грядке.
Мне 52 года. Ему 54. Мы вместе строили этот дом по кирпичику. Мы вместе выплачивали кредиты за обучение дочерей. Я экономила на пальто, чтобы купить ему хорошую зимнюю резину. А теперь я, это просто «грядка», а там, жизнь.
— Деньги, которые мы на крышу откладывали, ты тоже забрал? — тихо спросила я. Это было низко, знаю, но житейская сметка сработала быстрее обиды.
Олег покраснел, надулся, как индюк:
— Я имею право! Я работал! Мне нужно на 1. время, Вероника... она привыкла к другому уровню жизни. Не то что мы, копейки считаем.
Он ушел, хлопнув дверью так, что звякнула посуда в серванте. А я осталась. С недоглаженной рубашкой и дырой в груди размером с наш дом.
«Старая кляча» и новая жизнь
Первую неделю я выла в подушку. Баба Полина, соседка, донесла: «Видела твоего-то! Идет гоголем, в джинсах новых, узких, тьфу! А эта вертихвостка рядом скачет, на каблучищах, губы надула — чисто утка!».
Дочери приехали сразу. Ирка кричала, что папа сошел с ума, Маша плакала.
— Мам, подавай на разрыв брака и раздел имущества! — горячилась Ирина. — Пусть половину дома переписывает на нас, раз такой молодой стал!
— Не трогайте, — сказала я. — Перебесится. Или сгинет.
Я продолжала жить. Копала картошку — спина болела адски, а помочь некому. Чинила проводку, вызывала мастера за бешеные деньги (раньше Олег сам всё делал). Каждый гвоздь, который приходилось забивать самой, вбивал в меня злость.
А Олег в это время наслаждался «второй молодостью» в городской квартире Вероники.
Как я узнала позже, сказка кончилась быстро.
Вероника, которой было слегка за 30, искала не любви, а спонсора. Пока у Олега были наши «кровельные» 200 тысяч рублей, он был «котиком» и «любимым». Они ходили по ресторанам, он покупал ей какие-то брендовые тряпки, пытался соответствовать.
Но деньги имеют свойство заканчиваться. Особенно, когда один зарабатывает шофером, а вторая тратит как жена олигарха.
Утро, которое открыло глаза
Всё случилось через полтора месяца. Олег рассказал мне это сам, когда его трясло от холода и унижения на моей кухне.
В то утро он проснулся по привычке в шесть утра. В деревне хозяйство не ждет. В городе делать было нечего. Он лежал и смотрел на спящую Веронику. Без макияжа, с открытым ртом, она уже не казалась ему богиней. В квартире пахло не пирогами, а несвежим бельем и перегаром — вчера они гуляли в клубе с её друзьями, где Олег чувствовал себя старым кошельком на ножках.
Вероника зашевелилась, открыла глаза и, увидев его взгляд, скривилась:
— Чего уставился, дед? Иди кофе свари. И, кстати, мне сегодня кредит гасить, 15 тысяч надо. Переведи.
—Вероник, Олег попытался обнять её, у меня осталось только на бензин до зарплаты. Мы же вчера последнее в клубе оставили... Может, ты сама...
Она резко села на кровати, оттолкнув его руку. Лицо её перекосило так, что вся красота слетела, как шелуха.
— Нет денег? — взвизгнула она. — А на кой чёрт ты мне тогда сдался? Старый, нудный, скрипишь по ночам зубами! Я думала, ты мужик обеспеченный, дом свой, хозяйство... А ты нищеброд!
Она схватила телефон и набрала подругу, даже не стесняясь, что он сидит рядом:
— Алло, Кать! Да, этот старый дурак здесь. Прикинь, денег нет! Всё, выгоняю. Да, прямо сейчас. Надоел, сил нет, воняет от него старостью.
Олег сидел, оглушенный. "Воняет старостью". Это он-то? Который еще вчера был "любимым котиком"?
— Собирай манатки, — бросила она ему, закуривая прямо в постели. — И ключи на тумбочку. Чтобы духу твоего здесь через полчаса не было.
Он вышел от неё, как был — в куртке нараспашку, с тем же чемоданом, только теперь пустым. Вещи, которые она заставила его купить, остались у неё. Деньги, отложенные нами за три года, исчезли в её карманах и кассах ночных клубов.
Он не поехал к дочерям — стыдно. Он пошел пешком к автобусу, а потом от остановки — к нашему дому.
Я нашла его утром на крыльце. Он сидел, сгорбившись, синий от холода. Тот самый гордый орел, который улетал в новую жизнь, теперь напоминал побитую дворнягу.
— Аня... — прохрипел он, не смея поднять глаза.
Я смотрела на него и не чувствовала ни торжества, ни радости. Только усталость.
— Замерз? — спросила я.
— Прости меня. Я дурак. Старый, похотливый дурак. Она... она сказала, что я ей не нужен без денег. А ты... ты 30 лет со мной, и в горе, и в радости, а я...
Он заплакал. Страшно, по-мужски, навзрыд.
— Иди в дом, — сказала я. — Соседи увидят.
Финал: Простить или выгнать?
Сейчас он живет в летней кухне. Я пустила его обратно, но в спальню пока хода нет. Он чинит крышу — взял кредит на себя, чтобы вернуть то, что профукал с молодухой. Ходит тише воды, ниже травы. Смотрит на меня так, будто я икона.
Дочери его осуждают. Ирка говорит: «Мама, гони его! Предавший раз — предаст снова!». Маша жалеет, но внуков пока не привозит.
А я... Я смотрю, как он старается. Как он постарел за этот месяц. Как дрожат его руки, когда он подает мне чай.
Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть ту фразу про «старую клячу» и то, без усилий он променял нашу жизнь на чужую молодость. Но я знаю одно: выгнать человека, с которым прожила жизнь, на улицу, я не смогла. Может быть, это слабость. А может быть — та самая мудрость, которой так не хватило ему.
А как бы поступили вы, дорогие читательницы? Стоило ли пускать его обратно после такого позора и растраты семейных денег? Или пусть бы шел туда, где "молодо и весело"? Жду ваших мнений в комментариях!