Анна Сергеевна стояла посреди гостиной и слушала тишину. Тишина пахла
дорогим акрилом, свежим ламинатом и неуловимым ароматом новой жизни. Это был запах победы.
Победа далась дорогой ценой. Если быть точным — ценой двух лет жесткой
экономии, одного потребительского кредита и минус трех килограммов веса,
потерянных в боях с бригадой молдаван, которые уверяли, что «подоконник
в уровень никто не ставит, хозяйка, это ж не космодром».
Но теперь все было идеально. Стены сложного оттенка «Утренний туман» (Анна
выбирала его три недели, таская домой пробники и разглядывая их при
разном освещении). Ламинат 33-го класса «Дуб нордик», который стоил как
крыло от самолета, но обещал выдержать ядерный взрыв. И гордость Анны —
диван цвета «слоновая кость».
— Ань, ну маркий же, — ныл тогда Паша, муж. — Давай коричневый возьмем. Или «рогожку» практичную.
— Паша, — ледяным тоном отвечала Анна, подписывая договор на доставку. —
Мне пятьдесят два года. Я всю жизнь прожила на «практичных» коричневых
диванах, на которых не видно грязи. Я хочу, чтобы грязь было видно.
Чтобы ее вообще не было. Я хочу белый диван и бокал вина по вечерам. Я
это заслужила.
И вот, диван стоял. На нем лежали декоративные подушки, к которым Анна запрещала прикасаться жирными руками даже самой себе.
Идиллию нарушил звук открываемой двери. Паша вернулся с работы. По звуку шагов — шаркающих, виноватых — Анна поняла: что-то случилось. Обычно так он ходил, когда царапал бампер машины или когда звонила его мама из
Сызрани.
Павел вошел в кухню, где Анна протирала и без того стерильную столешницу из искусственного камня. Вид у мужа был побитый.
— Анюта… Тут такое дело. Тетка Зина звонила.
Анна замерла с тряпкой в руках. Тетка Зина была главой клана его
родственников из небольшого поселка городского типа. Женщина громкая,
бесцеремонная и свято уверенная, что городская квартира Павлика — это
перевалочная база для всех страждущих.
— И что тетке Зине нужно? — голос Анны упал на пару октав.
— Там… это. Светка с мужем в город едут. И детей везут.
— Зачем?
— Ну как… К школе одеться. У нас же выбор больше, рынки, торговые
центры. И Витьке вроде как работу присмотреть, он же уволился. В общем,
они завтра утром приезжают.
— Паша, — Анна медленно положила тряпку. — Скажи мне, что ты пошутил. Скажи, что они едут в гостиницу. Или в хостел.
— Ань, ну какой хостел? — Паша страдальчески сморщился. — У них денег в
обрез. Витька без работы три месяца, Светка на полставки почтальоном.
Откуда у них пять тысяч в сутки на отель? Они же родня. Двоюродная
сестра все-таки.
— Родня… — Анна усмехнулась. — Паша, у нас ремонт закончился неделю
назад. Неделю! Мы даже пленку с плинтусов еще не везде сняли. Ты помнишь
прошлый приезд Светы? Три года назад? Они прожгли линолеум утюгом,
Паша!
— Ну, случайно же!
— А бачок унитаза? Они на нем прыгали?
— Ань, ну дети выросли, поумнели. Вадику уже девять, Стасику семь. Они
нормальные ребята. Ну не могу я отказать! Тетка Зина уже все решила, они
билеты на поезд взяли. Не на вокзал же я их отправлю?
Анна смотрела на мужа и видела перед собой не взрослого мужчину, начальника отдела логистики, а маленького мальчика Павлушу, который боится, что мама заругает. У Паши была патологическая неспособность говорить слово
«нет» своей родне. Это был его крест, который неизменно приходилось
нести Анне.
— На сколько? — спросила она сухо.
— Ну… на недельку. Может, дней на десять. Пока все купят, пока город посмотрят.
— Десять дней, — Анна закрыла глаза. — Хорошо. Но запомни, Павел: если
они испортят хоть одну вещь… Если хоть одна царапина появится на моих
фасадах… Ты берешь кредит и покупаешь новое. Я не шучу.
Они приехали в семь утра в субботу. Звонок в домофон прозвучал как сигнал воздушной тревоги.
Анна, накинув шелковый халат, вышла в прихожую. Паша уже суетился, открывая дверь. В квартиру ввалилась шумная, пахнущая поездом, жареной курицей и дешевым дезодорантом толпа.
Света — женщина габаритная, в леопардовых лосинах и футболке со стразами — с порога заглушила собой все пространство.
— О-о-о! Ну вы даете! — заорала она, оглядываясь. — Пашка, ну ты буржуй!
Анька, привет! Слушай, а че все белое-то? Как в операционной!
Непрактично же, ужас! Я бы такое за неделю уделала!
«Я не сомневаюсь», — подумала Анна, натягивая дежурную улыбку.
Следом зашел Витя. Муж Светы. Человек-функция «принеси-подай-выпей». Щуплый, жилистый, с бегающими глазками и неизменным амбре вчерашнего пива. Он тащил две огромные клетчатые сумки.
— Здорово, хозяева! — хрипло выдал он и, не разуваясь, шагнул на светлый
керамогранит. Грязь с его ботинок черными кляксами легла на девственно
чистый пол.
— Витя! — гаркнула Анна так, что вздрогнули даже соседи. — Стой где стоишь! Назад! Разуваться — за порогом!
Витя испуганно отпрыгнул.
— Да че ты, Ань, я ж не в навозе…
— За порогом, я сказала. И сумки там же протрите, прежде чем заносить. Колеса грязные.
Из-за спины Вити вынырнули «онижедети». Вадик и Стасик. Два вихря разрушения. Не успела Анна моргнуть, как они уже просочились в квартиру в уличных кроссовках и понеслись по коридору с криками:
— Чур, я на диване!
— Нет, я! Включи мультики!
Анна почувствовала, как дергается левый глаз.
Ад начался не сразу. Он подкрадывался постепенно, разрушая быт Анны по кирпичику.
Анна привыкла планировать бюджет. Она закупала продукты раз в неделю,
готовила на пару дней. В холодильнике у нее всегда были контейнеры: «на
ужин», «на обед Паше».
В первый же день пятилитровая кастрюля борща, сваренная Анной «с запасом», исчезла к обеду.
— Ой, Ань, у тебя борщ такой… диетический, — посетовала Света, вытирая
хлебом тарелку. — Мяса мало совсем. Мои мужики такое не понимают, им бы
понаваристее, чтоб ложка стояла. Мы там еще колбаски подрезали, что у
тебя лежала, а то Витя не наелся.
Колбаса была сырокопченая, дорогая, купленная к празднику. Витя съел полпалки без хлеба, просто закусывая пиво, пока Анна была в душе.
К вечеру выяснилось, что гости не планируют участвовать в закупке продуктов.
— Ну мы ж гости, — простодушно удивился Витя, когда Анна намекнула, что
неплохо бы купить хлеба и сыра. — У нас щас с деньгами туго, пока не
устроился. Пашка же брат, неужели куском хлеба попрекнет?
Паша, разумеется, попрекнуть не мог. Он покорно шел в «Пятерочку» после
работы и тащил пакеты: сосиски (килограммами), пельмени (самые дешевые,
потому что дорогие эта орава сметала за секунды), майонез (ведрами),
пиво для Вити.
Бюджет Анны трещал по швам.
Ванная была гордостью Анны. Белая плитка, хромированные краны, пушистые бежевые полотенца.
На второй день Анна зашла в ванную и едва не зарыдала.
На полу — лужи. Просто озера воды.
— Света! — позвала она. — Почему на полу вода? У нас же коврик есть!
— Ой, да ладно тебе, высохнет, — отмахнулась Света из кухни, где она
жарила что-то чудовищно пахучее. — Дети плескались. Че ты нудишь, Ань?
Прям как училка.
Ее любимое полотенце для лица валялось на полу, втоптанное в эту лужу. Им, видимо, вытирали ноги.
На зеркале — брызги зубной пасты. Тюбик с дорогой пастой Анны (для
чувствительных зубов, 800 рублей за упаковку) был выдавлен досуха,
крышка валялась где-то под ванной.
Но хуже всего были вечера. Света считала своим долгом «учить жизни». Она
садилась на кухне, занимая собой половину пространства, пила чай из
любимой тонкостенной кружки Анны (Анна каждый раз молилась, чтобы кружка выжила) и вещала.
— Не, Ань, ну вы, конечно, молодцы, ремонт, все дела… Но скучно вы
живете. Детей нет общих, только работа-дом. А часики-то… ой, ну ладно,
вам уже поздно. Но вот зачем такие деньги в стены вбухивать? Лучше бы
машину обновили. Или вон, нам бы помогли, Витьке Газель нужна для
работы. Родня должна помогать!
Анна молча мыла посуду. Гора посуды никогда не исчезала. Гости ели по пять
раз в день, и каждый раз брали чистую тарелку. Мыть за собой? «Ну мы же в
гостях, да и ты, Анька, все равно на кухне крутишься, тебе трудно, что
ли?».
Это случилось в четверг. Четыре дня оккупации. Анна чувствовала себя
заложником в собственной квартире. Она приходила с работы позже
обычного, сидела в машине во дворе, только бы не подниматься туда, где
пахло перегаром Вити и жареным луком Светы.
Она поднялась на этаж, открыла дверь и сразу поняла: произошло страшное.
В квартире было подозрительно тихо. Витя храпел перед телевизором. Света говорила по телефону на балконе.
Анна прошла в гостиную.
На ее белоснежном диване сидели Вадик и Стасик. Они ели пиццу. Жирную, с
салями и кетчупом. Прямо из коробки, поставленной на обивку.
Жирные пятна уже расплывались по слоновой кости.
Но это было не все. Рядом стоял открытый фломастер. Фиолетовый.
Анна перевела взгляд на стену. На ту самую стену цвета «Утренний туман».
На ней, размашисто, от души, была нарисована огромная кривая рожица и написано: «ВАДИК + СТАС = СИЛА». Маркер был перманентный.
Внутри Анны что-то оборвалось. Словно лопнула струна, на которой держалось ее воспитание, интеллигентность и страх обидеть родню.
Звон в ушах заглушил звук телевизора.
Она подошла к дивану.
— Встали, — сказала она тихо.
Дети не отреагировали.
— Встали!!! — рявкнула Анна так, что Вадик выронил кусок пиццы. На пол. На ламинат. Кетчупом вниз.
Проснулся Витя. Вбежала с балкона Света.
— Ты чего орешь на детей?! Ты больная?! — взвизгнула Света.
Анна стояла посередине комнаты. Ее трясло, но голос стал ледяным и твердым, как та самая плитка в коридоре.
— Смотри, Света, — она указала пальцем на стену. — Смотри внимательно.
Света глянула мельком.
— Ой, ну подумаешь! Это же дети! Они творческие! Закрасишь, краска же
осталась? Или картинку повесим. Чего трагедию-то делать? Ты из-за этого
на сироток орешь?
— Творческие… — повторила Анна. — А диван?
— Да застираем! Господи, Анька, ты из-за шмоток совсем человеческий
облик потеряла! Вещи для людей, а не люди для вещей! Жлобина ты!
В этот момент в дверях появился Паша. Он пришел с работы, увидел сцену и побелел.
— Что… что случилось?
— Паша, посмотри на стену, — сказала Анна, не глядя на мужа. — А теперь посмотри на диван.
Паша посмотрел. Сглотнул. Посмотрел на жену. В ее глазах он прочитал свой приговор.
— Ну… это… Света, ну зачем же так… — промямлил он.
— А че такого-то?! — перешла в наступление Света. — Мы, может, вообще
уедем, раз нам тут не рады! Витя, ты посмотри, как нас тут унижают из-за
пятнышка!
— Отличная идея, — сказала Анна.
Она подошла к тумбочке, достала телефон.
— Время — 19:30. Я сейчас вызываю такси. Вы собираете вещи. Немедленно.
— Ты нас выгоняешь?! — Света задохнулась от возмущения. — На ночь глядя?
С детьми?! Паша, ты мужик или кто? Скажи своей истеричке! Мы же родня!
Паша открыл рот. Анна повернулась к нему.
— Паша, — сказала она очень спокойно. — У тебя есть выбор. Или они
уезжают прямо сейчас. Или уезжаю я. Но если уеду я, завтра я подаю на
развод. И на раздел имущества. И этот кредит за ремонт, Паша, ты будешь
платить сам. И алиментов с моей зарплаты ты не увидишь, потому что детей
у нас нет. А квартиру мы продадим, чтобы поделить деньги. Ты готов?
В комнате повисла тишина. Витя перестал жевать зубочистку. Света замерла с открытым ртом.
Павел посмотрел на разрисованную стену. На убитый диван. На жену, которая впервые за 20 лет брака не шутила.
В нем вдруг проснулся инстинкт самосохранения.
— Собирайтесь, — глухо сказал он.
— Чего?! — взвизгнула Света. — Пашка, ты охренел? Куда мы пойдем?
— Я не знаю, Света. В гостиницу. На вокзал. К тетке Зине обратно. Мне
все равно. Вы разнесли мне квартиру за четыре дня. Собирайтесь. Я оплачу
такси до вокзала.
Сборы напоминали эвакуацию сумасшедшего дома. Света орала проклятия, называла Анну «бесплодной сухарем», «мегерой» и обещала, что «ноги их больше не будет в этом проклятом доме». Витя пытался украдкой сунуть в сумку
недопитую бутылку коньяка (Анна заметила и отобрала). Дети ревели,
потому что их оторвали от пиццы.
Анна стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и контролировала процесс. Она следила, чтобы не пропало ничего ценного.
— Полотенца положите на место, — сказала она, когда Света попыталась «случайно» унести два банных полотенца. — Это мои.
— Подавись своими тряпками! — швырнула их Света на пол.
Когда дверь за ними наконец захлопнулась, в квартире стало тихо. Но это была
не та благословенная тишина, что раньше. Это была тишина после бомбежки.
Паша стоял посреди разгромленной гостиной, опустив плечи.
— Ань… прости. Я дурак.
Анна не ответила. Она прошла на кухню, взяла блокнот и ручку. Вернулась в
комнату, села в кресло (единственное, что уцелело) и начала писать.
— Что ты делаешь? — спросил Паша.
— Смету, — ответила Анна, не поднимая головы. — Химчистка дивана —
примерно 5 тысяч. Перекраска стены — нужно покупать банку краски, валик,
плюс работа мастера, потому что сама я это ровно не закрашу. Допустим,
10 тысяч. Продукты, которые они сожрали за 4 дня — я считала, вышло
около 15 тысяч. Плюс моральный ущерб. Плюс клининг, потому что я не
собираюсь отмывать унитаз после твоего брата Вити.
Она подняла глаза на мужа.
— Итого, Паша, с тебя сорок пять тысяч рублей. Это помимо кредита. И
пока ты не вернешь эти деньги в семейный бюджет — никаких новых удочек,
никакого пива по пятницам и никаких поездок к маме.
— Ань…
— И еще, — перебила она. — Телефон тети Зины я заблокировала. Если ты
хочешь с ними общаться — пожалуйста. Но на моей территории их больше не
будет. Никогда. Даже если начнется зомби-апокалипсис, Света будет
отбиваться от зомби на улице. Ты меня понял?
Паша посмотрел на жену. На пятно кетчупа на полу. На надпись «ВАДИК + СТАС».
— Понял, — вздохнул он. — Я сейчас начну убирать.
Анна кивнула. Она встала, подошла к винному шкафу, достала бутылку рислинга. Налила себе полный бокал.
Потом подошла к стене с рисунком.
«Утренний туман» был испорчен. Но зато теперь воздух в квартире стал кристально чистым.
Анна сделала глоток, взяла телефон и открыла чат с подругой:
«Ленка, дай контакт того мастера, который нам стены красил. Есть работенка. И да, мы сегодня пьем. Я выгнала табор».
Она впервые за неделю искренне улыбнулась. Ремонт можно переделать. А вот
чувство собственного достоинства реставрации не подлежит, если его
вовремя не защитить. И сегодня она справилась на отлично.