В квартире пахло сдобным тестом, старым паркетом и тем неуловимым ароматом спокойствия, который стоит дороже любых элитных духов. Виктория Павловна, женщина пятидесяти двух лет с «сложной судьбой и простым характером» (как она сама шутила), стояла у окна и гипнотизировала серый питерский двор.
Воскресенье для Вики было не просто днём недели. Это была «священная корова», которую нельзя было резать ни звонками с работы, ни визитами родственников, ни даже плохими новостями по телевизору. Это был день, выстраданный годами.
Вика помнила, как они с Андреем покупали эту «двушку». Это сейчас она казалась уютным гнёздышком: с кремовыми обоями (винил горячего тиснения, «Леруа Мерлен», по акции брали три года назад), с добротным диваном и застекленным балконом, где Андрей хранил зимнюю резину и свои бесконечные ящики с инструментами. А пятнадцать лет назад это была убитая «хрущевка» с запахом кошачьей мочи и обоями, которые держались на честном слове и тараканах.
Ипотеку они выплачивали так, словно отдавали долг мафии. Десять лет жизни в режиме «курица — по праздникам, макароны «Красная цена» — по будням». Вика до сих пор помнила, как штопала колготки (стыдно сказать, в 21 веке!), потому что лишние триста рублей нужно было отложить на досрочное погашение. Андрей тогда таксовал по ночам на своей старенькой «Десятке», возвращаясь серым от усталости, пахнущий дешевым бензином и чужими сигаретами.
И вот теперь, когда долг банку был отдан, когда ремонт был (почти) закончен, а сын вырос и съехал, Вика наслаждалась тишиной. Она имела на это полное, юридически заверенное и потом оплаченное право.
— Андрюш, ты будешь сырники со сметаной или со сгущенкой? — крикнула она в сторону комнаты.
— С мясом! — донеслось из недр квартиры.
— Обойдешься, — буркнула Вика себе под нос, доставая банку сметаны. — Мясо нынче по цене крыла от «Боинга». Котлеты будут к обеду.
Андрей, её муж, сидел в зале перед телевизором. В свои пятьдесят пять он сохранил густую шевелюру (правда, полностью седую) и способность игнорировать любой бытовой хаос, если он не касался пульта от телевизора. Он был хорошим мужиком. Не орёл, конечно, не олигарх, но «рукастый», не пьющий (почти) и, главное, свой, притёртый, как старый удобный тапочек.
Идиллию разорвал звонок в дверь. Резкий, длинный, требовательный.
Вика замерла с половником в руке. У них не работал домофон — сломался неделю назад, и мастер из ЖЭКа всё никак не мог дойти. Значит, кто-то прорвался через подъездную дверь.
— Кого там черти несут? — Вика посмотрела на часы. 11:30. Самое время для «Свидетелей Иеговы» или продавцов картошки.
Но за дверью стояли не сектанты...
На пороге, занимая собой почти весь дверной проём, стояла Лариса. Родная сестра Андрея.
Если бы нужно было описать Ларису одним словом, Вика выбрала бы слово «стихия». Лариса была шумной, яркой и абсолютно беспардонной. На ней была куртка цвета «фуксия в обмороке», на голове — начёс, которому позавидовали бы рок-звезды 80-х, а в руках — две огромные клетчатые сумки, с какими в 90-е челноки штурмовали Турцию.
— Сюрприз! — гаркнула Лариса так, что у Вики заложило уши. — Ну что, не ждали? А мы тут проездом, дай, думаю, к роднулечкам заскочу!
Вика почувствовала, как внутри у неё что-то обрывается. План «полежать с книжкой и маской на лице» с треском провалился в тартарары.
— Лариса? — Андрей вышел в коридор, подтягивая треники. Глаза его округлились. — Ты какими судьбами? Из Калуги?
— Оттуда, откуда ж ещё! — Лариса уже втискивалась в прихожую, сдвигая викины аккуратно расставленные ботинки своими массивными сапогами. — Ой, ну и теснотища у вас, конечно. Как в лифте живете! А воздух-то, воздух! Спёртый какой-то.
В нос Вике ударил сложный букет ароматов: дешевые духи «Ландыш», запах поезда (смесь жареной курицы и пыльных матрасов) и какой-то сладкой выпечки.
— Здравствуй, Лариса, — Вика нацепила на лицо вежливую маску, хотя зубы уже сводило. — Проходи. Тапочки вот, гостевые.
— Да я свои! У меня носки шерстяные, мамой вязаные, не то что ваша синтетика! — отмахнулась золовка и прошла в квартиру прямо в носках, оставляя на светлом ламинате влажные следы.
Через пять минут кухня превратилась в штаб боевых действий. Лариса выкладывала на стол гостинцы: банку соленых огурцов (мутных, как будущее российской экономики), пакет пряников (каменных, ими можно было забивать гвозди) и кусок сала, завернутый в газету «Вестник ЗОЖ».
— Угощайтесь! Своё, домашнее! Не то что ваша химия из «Пятерочки»! — вещала Лариса, наливая себе чай в самую большую кружку Андрея. — Викуся, а ты чего такая кислая? Или не рада?
— Рада, Лариса, просто неожиданно, — процедила Вика, глядя, как крошки от пряника сыплются на её идеально чистую скатерть. — Ты бы позвонила хоть. Мы бы подготовились.
— Ой, да брось! К родне же еду, не к английской королеве! Что тут готовиться? Картохи сварила — и пир горой. Кстати, картошка у вас почем? У нас в этом году неурожай, жук всё пожрал, гад.
Вика села на край стула, сложив руки на груди. Она знала этот тон. Лариса начинала с малого — с картошки, погоды, болячек тёти Вали. Это была артподготовка. Главный калибр должен был ударить позже.
— Лариса, ты же сказала «проездом». Надолго к нам? — решила ускорить процесс Вика.
— Да как пойдет! — уклончиво ответила золовка, запихивая в рот кусок сала. — Я, собственно, по делу. Важному. Семейному, можно сказать.
Андрей напрягся. Он знал сестру. Если Лариса говорила «семейное дело», это обычно означало, что кому-то придется расстаться с деньгами.
Лариса отхлебнула чаю, громко причмокнув, и оглядела кухню цепким, оценивающим взглядом.
— Хорошо живете, — протянула она с ноткой зависти, которую даже не пыталась скрыть. — Гарнитурчик новый? Ишь, глянец. Плита индукционная... Богато. Небось, тысяч сто отвалили?
— Лариса, мы этот гарнитур три года в кредит платили, — сухо заметил Андрей.
— Ой, да ладно прибедняться! У вас в Питере зарплаты — лопатой греби. Не то что у нас в провинции. Выживаем как можем.
Она сделала паузу, вздохнула так тяжко, словно держала на плечах весь небесный свод, и перешла к сути:
— Димочка наш, сынок, школу закончил. Вырос мальчик. Умный — страсть! В компьютерах этих шарит, прям хакер. Решили мы: нечего ему в нашей дыре гнить. Большому кораблю — большое плавание. В Питер его отправляем.
— В Питер? — переспросила Вика, чувствуя, как холодеют пальцы. — Поступать?
— Ну... и поступать, и работать. Он у меня самостоятельный. Только вот, — Лариса понизила голос до заговорщического шепота, — с жильем беда. Общагу не дают пока, говорят, мест нет. А снимать — ты цены видела? 25 тысяч за клоповник на окраине! Это ж грабеж средь бела дня! Откуда у нас такие деньги? У Валерки спина, я на полставки...
Вика переглянулась с мужем. Андрей побледнел и начал с удвоенным интересом изучать узор на клеенке.
— И что ты предлагаешь? — голос Вики стал твердым, как тот самый пряник на столе.
— Ну как что? — Лариса развела руками, едва не сбив сахарницу. — Вы же родня! У вас «двушка». Комната одна пустует, я же вижу. Андрей в зале телик смотрит, спальня ваша большая. А Димочке много не надо. Он тихий, как мышка. Угол ему выделите, раскладушку поставим — и всё. Он целыми днями за компьютером будет или на учебе. Вы его и не заметите!
— Жить? У нас? — уточнил Андрей, наконец подав голос.
— Ну не на вокзале же ребенку ночевать! — воскликнула Лариса. — Андрюша, это ж племянник твой! Крестник! Ты его на руках качал, когда он маленьким был! Помнишь?
Андрей помнил. Помнил он и то, что «маленький Димочка» в пять лет разрисовал маркером паспорт Андрея, а в двенадцать, приехав в гости на неделю, умудрился сломать сливной бачок и закачать на рабочий ноутбук дяди вирусов, открывая сайты для взрослых.
— Лариса, Димочке двадцать лет, — вмешалась Вика. — Это взрослый мужик. У нас одна комната проходная, вторая — спальня. Куда мы его положим? Между нами в кровать?
— Ой, какая ты, Вика, грубая! — скривилась Лариса. — В зале на диване. Андрей подвинется, не барин. Или на кухне. Дело-то житейское! Но главное даже не в этом.
Лариса выдержала театральную паузу.
— Прописка ему нужна. Регистрация. Временная. Без бумажки сейчас на работу нормальную не берут, в поликлинику не прикрепляют. Я узнавала — вам это ничего не стоит. Просто заявление написать в МФЦ. Коммуналка вырастет на копейки — я отдам! Клянусь, с первой же Димкиной зарплаты!
В кухне повисла тишина. Слышно было, как гудит холодильник и как капает вода из крана (надо прокладку менять, подумала Вика, опять двадцать пять).
Вика медленно встала, взяла чайник и долила себе кипятка. Ей нужно было время, чтобы сформулировать отказ так, чтобы не началась Третья мировая, хотя она понимала: войны не избежать.
— Значит так, Лариса, — начала Вика, не повышая голоса, но тоном, которым обычно отчитывала нерадивых поставщиков на работе. — Давай по порядку.
Она села напротив золовки и посмотрела ей прямо в глаза.
— Первое. Про «тихого мальчика». Диме двадцать лет. Это возраст гормонов, гулянок, девочек и поиска себя. Я прихожу с работы в семь вечера, выжатая как лимон. Мне нужна тишина, чистый туалет и свободная кухня. Я не хочу стоять в очереди в ванную в собственной квартире. Я не хочу спотыкаться о чужие кроссовки 45-го размера.
— Да он аккуратный! — попыталась вставить слово Лариса.
— Лариса, не перебивай. Второе. Финансы. Ты говоришь «коммуналка на копейки». А вода? А свет? Он же за компьютером сутками сидеть будет. А еда? Ты думаешь, он святым духом питаться будет? Или своими пряниками? Взрослый парень ест как мясорубка. Кто его кормить будет? Мы? У нас бюджет расписан до копейки. Нам зубы Андрею делать надо, это сто тысяч. Нам дачу страховать надо.
— Я же говорю — он работать пойдет! Скидываться будет!
— «Пойдет» и «работает» — это две большие разницы, — отрезала Вика. — Пока он найдет, пока первую зарплату получит... А жить надо сейчас.
— И третье. Самое главное. Регистрация.
Вика сделала глоток чая.
— Временная регистрация на год или даже на полгода — это право проживания. По закону. Если я его пропишу, я не смогу его выгнать, пока срок не выйдет, даже если он тут пьяные оргии устроит. А если он решит, что у доброй тети Вики жить лучше, чем снимать, и откажется съезжать? Мне что, с полицией племянника выселять?
— Ты что такое несешь?! — лицо Ларисы пошло красными пятнами. — Своего племянника? С полицией? Да ты совсем озверела в своем городе! Человеком надо быть, Вика! Че-ло-ве-ком! А ты... ты просто жадная! Тебе метров жалко!
— Мне не метров жалко. Мне покоя жалко, — спокойно ответила Вика. — Мы эту квартиру, Лариса, кровью и потом зарабатывали. Не для того, чтобы превращать её в общежитие. Квартира не резиновая.
Лариса вскочила со стула. Стул жалобно скрипнул.
— Андрей! — взвизгнула она, поворачиваясь к брату. — Ты слышишь, что твоя грымза говорит? Она же семью рушит! Родную кровь на порог не пускает! Скажи ей! Ты хозяин в доме или кто?
Андрей сидел, опустив голову. Ему было стыдно. Стыдно за сестру, которая вела себя как торговка на базаре. Стыдно перед женой, которую он втягивал в этот балаган. Но больше всего ему хотелось, чтобы всё это просто исчезло.
— Ларис, сядь, — тихо сказал он.
— Не сяду! Я к брату приехала, за помощью! А меня тут как собаку...
— Сядь! — рявкнул Андрей так, что даже Вика вздрогнула. Обычно он голоса не повышал.
Лариса плюхнулась обратно на стул, притихнув от неожиданности.
— Вика права, — сказал Андрей, глядя сестре в глаза. — Мы не потянем, Лар. Ни по деньгам, ни по нервам. Мы стареем. Нам покой нужен. Дима парень взрослый. Пусть ищет работу с общежитием. Сейчас полно вариантов: курьером, на склад, в фастфуд — там и жилье иногда дают, и кормят.
— В фастфуд?! — ахнула Лариса. — Моего Димочку? С его-то мозгами? Подносы таскать?
— А я таскал, — жестко сказал Андрей. — И вагоны разгружал, когда мы только переехали. И таксовал. Корона не упала. Если ему надо в Питер — пусть крутится. А на шею нам садиться не надо.
Лариса смотрела на брата так, словно у него выросла вторая голова.
— Вот, значит, как... — прошипела она. — Подкаблучник. Тряпка. Променял сестру на... на этот комфорт! На бабу свою!
— Лариса, выбирай выражения, — ледяным тоном предупредила Вика. — Ты в моем доме.
— В твоем доме?! Да тут всё Андрея!
— Здесь всё — общее. Совместно нажитое. И решение общее.
Лариса схватила свою сумку.
— Ноги моей здесь больше не будет! — она начала метаться по кухне, собирая свои гостинцы. Банку с огурцами она сунула обратно в сумку с такой силой, что та звякнула. — Подавитесь своим покоем! И когда вы старыми станете, когда воды стакан некому будет подать — не звоните! Мы не приедем!
Она вылетела в коридор. Вика и Андрей слышали, как она яростно сопит, натягивая сапоги.
— И Димочке я скажу, какие у него родственники! Предатели! — крикнула она уже от двери.
Дверь хлопнула так, что с вешалки упала ложка для обуви.
В квартире снова стало тихо. Но это была уже другая тишина — звенящая, напряженная.
Вика сидела за столом и смотрела на оставленный Ларисой пакет с пряниками. Пряники выглядели уныло.
— Извини, — сказал Андрей, заходя на кухню. Он выглядел постаревшим лет на пять.
— За что? — Вика подняла на него глаза.
— За неё. За этот цирк. Неудобно получилось.
— Андрюш, неудобно — это спать на потолке. А защищать свои границы — это нормально.
Вика встала, подошла к мужу и обняла его. Он пах домашней футболкой и немного — валерьянкой, которую, видимо, успел глотнуть, пока Лариса орала в прихожей.
— Ты молодец, — сказала она ему в плечо. — Спасибо, что поддержал.
— Да я просто представил... — Андрей вздохнул. — Представил Димку тут. С его музыкой, с его претензиями. Он же, когда приезжал последний раз, мне весь мозг вынес своими разговорами про «легкие деньги» и биткоины. Работать он не хочет, Вик. Он хочет красиво жить. А красиво жить за наш счет — увольте.
Вика отстранилась и посмотрела на стол.
— Слушай, а пряники-то она оставила. Забыла в пылу гнева.
— Выкинь их, — махнул рукой Андрей. — Зубы сломаешь.
Вика улыбнулась.
— Нет, зачем выкидывать. Я их размочу в чае. Или птицам покрошу. Ничего не должно пропадать. Мы же с тобой люди экономные, бывалые.
Она включила чайник.
— Садись, сейчас котлеты жарить буду. Свежие, горячие. И пюре сделаю, на молоке, с маслом. Как ты любишь.
Андрей улыбнулся — впервые за этот час.
— А знаешь, Вик... Хорошо, что мы одни.
— Хорошо, — согласилась она, доставая сковородку. — Квартира, может, и не резиновая. Зато она наша. И в ней сегодня будет только наш запах котлет, а не «Ландыша» и чужих проблем.
За окном начинал накрапывать дождь, обычный питерский дождь, который смывает пыль и следы непрошеных гостей. Вика кинула на сковородку кусок масла. Оно зашипело, обещая вкусный обед и спокойный вечер. Жизнь продолжалась, и в этой жизни, по крайней мере сегодня, всё было именно так, как хотела Виктория Павловна.