Елена Петровна стояла у окна и с философской тоской наблюдала, как ноябрьский ветер гоняет по двору пустую пачку из-под чипсов. Пейзаж за окном идеально гармонировал с её внутренним состоянием и содержимым кошелька: серо, промозгло и бесперспективно.
На плите доходила «каша из топора» — суп на курином остове, который в магазине именовался гордым словом «суповой набор», а на деле представлял собой кости, обтянутые бледной, синюшной кожей. Елена Петровна, женщина с высшим экономическим образованием и тридцатилетним стажем главного бухгалтера, теперь применяла свои навыки кризис-менеджмента на кухне площадью шесть квадратных метров.
— Ба, а масло есть? — на кухню заглянул семилетний Пашка. На колготках у него красовалась свежая дырка, прямо на коленке. Елена Петровна мысленно застонала: опять двести рублей. Или зашивать, но тогда в школе засмеют. Дети нынче пошли жестокие, бренды различают лучше, чем буквы.
— Масло, Пашенька, нынче продукт стратегический, — она открыла масленку. Там лежал жалкий желтый брусочек весом граммов в пятнадцать. — Тебе в кашу или на бутерброд?
— На бутерброд. Есть хочу, — вздохнул внук.
— Тогда мажь тонким слоем, как будто красишь забор дорогой краской, — сыронизировала она, подавая ему кусок батона.
В прихожей хлопнула дверь. Тяжело, устало. Так хлопает дверь, когда человек за ней несет не радость, а груз прожитого дня. Пришла Марина.
Дочь выглядела так, словно её переехал каток, потом сдал назад и проехался ещё раз. Пакеты в руках были предательски легкими. Елена Петровна знала этот вес — хлеб, молоко, может быть, пачка творога по акции. Ни мяса, ни сыра, ни фруктов.
— Привет, мам, — Марина скинула сапоги, поморщилась. — Опять молния заедает. Китайское барахло, а стоит, как крыло от «Боинга». Пашка ел?
— Перекусывает. Ты чего такая смурная? Аванс же обещали.
Марина прошла на кухню, рухнула на табурет и уставилась в одну точку. В ту самую точку на обоях, где жирное пятно было стыдливо прикрыто календарем за позапрошлый год с видами Альп.
— Дали аванс, — глухо сказала она. — Пять тысяч. Остальное — в зарплату, сказали. У шефа какие-то проблемы с налоговой, счета приморозили. Мам, я не знаю, как мы месяц вытянем. Коммуналка пришла — семь двести. Семь двести, мам! Они там что, воду из Байкала нам качают вручную ведрами?
Елена Петровна налила дочери чаю. Заварка была «спитой» — второй раз заваренный пакетик, но цвет еще давал.
— Ну, сегодня же у Сережи зарплата, — напомнила она осторожно. — Он говорил, премию дадут за то, что они там объект какой-то сдали раньше срока. Сорок пять, плюс премия. Это тысяч шестьдесят должно быть. Закроем коммуналку, Пашке ботинки купим, а то он скоро босиком по снегу пойдет, как партизан.
При упоминании зятя лицо Марины немного просветлело. Сергей был мужиком неплохим. Звезд с неба не хватал, но руки имел золотые, не пил, налево не ходил. Идеальный среднестатистический муж, если бы не одно «но». Огромное, громогласное, всепоглощающее «НО» по имени Зинаида Ильинична.
Свекровь жила на другом конце города, но её присутствие ощущалось в этой квартире круглосуточно, как радиационный фон. Зинаида Ильинична была профессиональной страдалицей. Если бы по страданиям проводили олимпиаду, она брала бы золото, даже не вставая с дивана.
— Надеюсь, — Марина отхлебнула чай. — Сережа звонил в обед, веселый был. Сказал, сюрприз будет. Может, и правда премию хорошую дали. Я список составила: ботинки Пашке, куртку тебе (твоя совсем продувается), и за кредит заплатить надо, там льготный период заканчивается.
В замке снова заскрежетал ключ. Поворот, второй, легкий толчок плечом (дверь просела, надо бы петли подтянуть). Вошел Сергей.
Елена Петровна, обладая чутьем старой охотничьей собаки, сразу напряглась. Зять вошел слишком… тихо. Обычно он с порога кричал: «Девчонки, встречайте кормильца!» или «Где моя большая ложка?». А тут — тишина. Только шуршание куртки и тяжелое сопение.
Марина выскочила в коридор.
— Сереж, привет! Ну как? Дали? Мы тут уже бюджет расписали, дыр больше, чем в швейцарском сыре.
Сергей разувался медленно, словно каждый ботинок весил тонну. Он не смотрел на жену. Он очень внимательно изучал вешалку, полку для обуви, собственное отражение в пыльном зеркале. В руках у него был маленький тортик. «Вафельный». Самый дешевый, рублей за семьдесят.
Это был плохой знак. Очень плохой. Это был не «тортик к чаю», это была взятка. Попытка подсластить пилюлю, которая по размеру и горечи напоминала кирпич.
— Привет, — выдавил он наконец. — Дали. Всё дали. И премию тоже.
— Ура! — Марина хотела его обнять, но он как-то странно отстранился, прошел на кухню и сел за стол, не снимая свитера.
Елена Петровна молча поставила перед ним тарелку супа. Прозрачного, с плавающими островками моркови.
— Ешь, Сережа.
Он взял ложку, помешал варево. Рука у него дрожала.
— Марин… — начал он, глядя в тарелку. — Ты только не кричи сразу. Ладно? Ситуация просто… форс-мажорная. Жизнь или смерть, понимаешь?
У Марины упало сердце. Она медленно опустилась на стул напротив.
— Что случилось? Машина сломалась? В аварию попал?
— Нет. Мама.
В кухне повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом и намазывать вместо того самого масла. Пашка, почуяв неладное, тихонько улизнул в комнату.
— Что с мамой? — голос Елены Петровны стал холодным и острым, как скальпель. Она помнила прошлый месяц и «операцию на глазах», которая оказалась покупкой нового телевизора, потому что «от старого у мамы зрение портится».
— Звонила днем, — Сергей наконец поднял глаза. В них плескалась вселенская скорбь и страх побитой собаки. — Плачет. Говорит, в груди жжет, дышать не может. Скорую вызывала, те сказали — предынфарктное. Срочно нужно лечение. Капельницы какие-то, препараты сосудистые. И не наши, мел, а импортные. Австрийские.
— И? — Марина уже догадывалась, но надежда умирает последней.
— Их в аптеках нет. Только через знакомого главврача, из запасов. Дорого, Марин. Очень дорого. Одна ампула — пять тысяч. А надо курс. Десять штук. Плюс медсестре, чтоб на дом ходила, мама же лежачая теперь, встать боится…
— Сколько? — Марина перебила этот поток сознания.
Сергей сглотнул. Почесал нос. Поправил воротник.
— Пятьдесят пять.
Марина начала считать.
— Сорок пять зарплата, плюс десять премия. Пятьдесят пять. Ты отдал всё?
— Ну… да. Я перевел ей на карту. Сразу, как она позвонила. Марин, она рыдала! Говорит: «Сынок, я умираю, прощай». Как я мог? Я же не зверь какой-то! Я же живой человек!
Елена Петровна медленно вытерла руки полотенцем.
— Сережа, — сказала она спокойно, хотя внутри у неё всё клокотало. — А ты спросил у скорой, было ли предынфарктное? Ты видел заключение врача? Или ты просто перевел пятьдесят пять тысяч по звонку?
— Вы опять?! — Сергей вскочил, опрокинув ложку на пол. — Опять вы маму подозреваете! Человек при смерти! У неё возраст! Давление! А вы… вам лишь бы деньги! Меркантильные вы, вот вы кто!
— Мы не меркантильные, — тихо сказала Марина. — Мы голодные, Сережа.
Она встала, подошла к шкафчику, где лежали квитанции. Достала пачку.
— Смотри. Свет — полторы. Квартплата — семь двести. Садик (продленка) — три. Кредит — двенадцать. Интернет, телефоны. Итого — двадцать пять тысяч обязательных платежей. Прямо завтра.
Она бросила бумаги на стол перед ним.
— А теперь открываем холодильник.
Марина распахнула дверцу старенького «Атланта». Лампочка внутри мигнула и осветила грустную картину: полбанки просроченного майонеза, два сморщенных яблока, кастрюля с супом из костей и тот самый кусочек масла.
— Это всё, — сказала она. — Больше еды нет. У меня в кошельке — триста рублей. У мамы — пенсия через неделю. Чем мы будем кормить твоего сына, Сережа? Австрийскими ампулами?
— Ну… — Сергей растерялся. Его праведный гнев наткнулся на железобетонную стену реальности. — Ну перехватим где-нибудь. У Лёхи займу. Или в микрозаймах…
— В микрозаймах?! — взвизгнула Марина. — Под сто процентов?! Чтобы купить еды, потому что ты отдал зарплату маме, которая в прошлом месяце «умирала» от почек, а потом я видела фото у тёти Любы, где они с «умирающей» шашлыки на даче жарят?!
— Не смей! — Сергей ударил кулаком по столу. — Это другое! Сейчас правда плохо! И вообще, я заработал — я имею право помочь матери! Вы тут с голоду не пухнете, макароны есть. Проживем как-нибудь. Не жили богато, нечего и начинать.
Он сел, надувшись, и потянул к себе хлеб.
— Налей еще чаю. И торт порежьте. Я сладкого хочу, стресс снять.
Елена Петровна переглянулась с дочерью. В глазах Марины что-то щелкнуло. Какое-то колесико, которое годами крутилось, смазываемое терпением и любовью, вдруг застопорилось, хрустнуло и отвалилось.
Марина подошла к столу. Спокойно взяла вафельный тортик. И, не распечатывая, швырнула его в мусорное ведро.
— Э! Ты чего? — опешил Сергей.
— Ужинать, Сережа, ты будешь там, куда ушли твои деньги, — сказала она голосом, от которого даже у Елены Петровны пробежали мурашки. — В ресторане «У Зинаиды».
— В смысле?
— В прямом. Ты отдал бюджет семьи. Весь. Ты оставил своего ребенка без ботинок, а нас без еды. Ты сделал выбор. Ты хороший сын. Вот и иди к маме. Пусть она тебя кормит на эти пятьдесят пять тысяч. Фуа-гра, устрицами, австрийскими ампулами — мне плевать. Но здесь, — она обвела рукой кухню, — столовая закрыта. Для благотворителей вход воспрещен.
— Ты меня выгоняешь? — Сергей смотрел на неё, как ребенок, у которого отобрали игрушку. — Из-за денег?
— Не из-за денег, Сережа. А из-за того, что ты идиот, — вдруг сказала Елена Петровна. — Вставай, милый. Ключи на тумбочку. Иди. Мама ждет. Ей как раз сиделка нужна, она же лежачая. Вот и поухаживаешь.
Сергей посидел минуту, осмысливая бунт на корабле. Потом зло усмехнулся.
— Ну и пойду! И пойду! Раз вы такие… бессердечные! Поем у мамы. Она меня, в отличие от вас, любит просто так, а не за зарплату!
Он схватил куртку и вылетел из квартиры, даже не завязав шнурки.
— Зря ты торт выбросила, — вздохнула Елена Петровна, когда дверь захлопнулась. — Пашка бы съел.
— Ничего, — Марина села и закрыла лицо руками. — Я ему оладьи сделаю. Из муки и воды. Зато без привкуса предательства. Мам, давай Зинаиде позвоним? Проверим про «австрийские ампулы».
— А давай, — Елена Петровна достала телефон. — Включай громкую. Сейчас узнаем, почем нынче опиум для народа.
Они набрали номер. Гудки шли долго. Наконец, трубку сняли. На фоне играла бодрая музыка, что-то вроде «Золотого кольца», и слышался звон бокалов.
— Алло! — голос «умирающей» Зинаиды Ильиничны звучал подозрительно бодро и даже, кажется, слегка нетрезво.
— Зинаида Ильинична, это Елена, — ласково сказала теща. — Как ваше драгоценное? Сережа сказал, вы при смерти, скорую вызывали…
Повисла пауза. Музыка на фоне резко стихла.
— Ох, Леночка… — голос мгновенно трансформировался в страдальческий шепот. — Да, плохо мне, ой плохо… Лежу пластом. Людочка вот зашла, воды подать. Сереженька, святой мальчик, спас мать, перевел на лекарства… Ой, всё, сердце колет…
И тут на заднем плане чей-то голос (кажется, той самой Людочки) гаркнул на всю ивановскую:
— Зин, тебе красного подливать или ты на коньячок перейдешь? И передай там этот бутерброд с икрой!
Марина и Елена Петровна переглянулись.
— С икрой, говорите? — уточнила Марина в трубку. — Это для гемоглобина, наверное?
— Это… это не мне! — запаниковала свекровь. — Это Люде! Я на воде сижу! Вы не так поняли!
Гудки.
— Ну что, — сказала Елена Петровна, убирая телефон. — Картина маслом. «Умирающая» пьет коньяк и закусывает икрой на деньги твоего мужа. А мы тут кости варим.
— Значит так, — Марина вытерла злую слезу. — Я это так не оставлю. Сергей вернется. Он всегда возвращается, когда проголодается. Но в этот раз спектакль пойдет по моему сценарию. Мам, доставай свои запасы с антресоли. Те самые.
— Какие? — не поняла Елена Петровна.
— Старый чемодан. Я буду собирать вещи.
— Чьи? Его?
— Нет, — Марина зло усмехнулась. — Наши. Мы переезжаем.
— Куда?!
— К тому, у кого есть деньги. К Зинаиде Ильиничне. Навеки поселиться. Раз Сережа оплатил «пансионат», мы все имеем право там жить. Собирай Пашку. Мы едем в гости. С ночевкой...