В детстве меня каждое лето — а порой и в колючие зимние каникулы — увозили в деревню, «на свежий воздух». Отношение к этим ссылкам у меня менялось вместе с настроением: иногда я прыгала в машину с восторгом, а иногда судорожно искала повод остаться в городе, среди привычного асфальта и шума.
Моя деревенька уже тогда медленно уходила в небытие. Половина улицы зияла пустыми глазницами окон; большинство домов осиротели прямо на моих глазах. Но в этом вымирании было свое дикое очарование — абсолютное раздолье. Можно было целыми днями бродить по окрестностям и не встретить ни души, кроме вездесущего ветра.
Деревенским жителям мистика ближе, чем горожанам. В городе привидениям тесно, а здесь для них — идеальная сцена. В каждой избе жили легенды о колдунах, домовых и неприкаянных душах. Вот лишь несколько историй, которые навсегда врезались в мою память.
1. Зачарованный сад
Эту историю часто вспоминал мой дед. Его детство пришлось на военное лихолетье — время голодное, когда желудок пел унылые песни. Но дети остаются детьми: риск всегда казался слаще яблок, особенно если эти яблоки чужие.
Хозяина одного из самых богатых садов в округе считали колдуном. Дед говорил коротко: «Слово он какое-то знал». Однажды ватага мальчишек пробралась к нему за урожаем. Набили пазухи спелыми плодами, а когда решили уходить — сад словно ожил. Куда ни двинутся — впереди либо глухая стена, либо колючие заросли, которых раньше не было, либо бесконечный забор без единой щели.
Кружили они долго, пот застилал глаза. Наконец, кто-то из старших смекнул:
— Бросайте яблоки! Все до единого!
Стоило плодам посыпаться на траву, как морок спал. Прямо перед ними, там, где они проходили уже раз десять, обнаружилась открытая калитка. Выскочив на улицу, ребята поняли, что одного не хватает. Его искали до сумерек, звали, но сад молчал. Пропавший нашелся только к ночи, бледный и трясущийся. Оказалось, он пожадничал и припрятал пару яблок в глубоком кармане. Пока не выбросил последнее — выход для него был заколочен невидимой силой.
2. Стук из-под земли
Историй о погребенных заживо — вагон и маленькая тележка, но в нашей глуши это была не «городская легенда», а личная трагедия. Умерла молодая девушка. От чего — история умалчивает: то ли сердце встало, то ли летаргия. Похоронили.
А через пару дней мать ее почернела лицом. Каждую ночь, едва она проваливалась в тяжелый сон, к ней приходила дочь. Девушка плакала и задавала один и тот же вопрос: «Что ж вы меня живую-то в землю втиснули? За что так осерчали?».
Материнское сердце не выдержало. В деревнях с формальностями тогда было проще: не знаю, брали ли они разрешение или просто пришли с лопатами под покровом ночи, но могилу раскопали. Увиденное преследовало свидетелей до конца дней. Девушка лежала в гробу на животе. Ногти были содраны в кровь, пальцы искрючены, а лицо застыло в таком ужасе, который не снится живым.
3. Пепелище и «Покрикуха»
Была у нас и своя мрачная достопримечательность — черное пятно на месте сгоревшего дома. Там жила Маня, одинокая женщина, чей быт крутился вокруг бутылки. Сгорела она зимой. Подробности ее смерти в деревенских пересудах множились, как грибы после дождя.
Одни говорили — уснула с сигаретой, другие шептали, что собутыльники придушили, а дом подожгли, чтобы замести следы. Третьи божились, что видели, как дверь была подперта снаружи ломом. В общем, история темная, как и само пепелище, которое странным образом не задело соседние избы, хотя стояли они почти вплотную.
Как-то дед встретил старого приятеля. Тот выглядел необычно трезвым и притихшим.
— Всё, Михалыч, пить завязал, — буркнул он.
— С чего такая благодать снизошла? — удивился дед.
— Маню видел. Иду мимо углей ее, а она стоит посреди черных бревен и смеется... прямо в глаза мне.
Я, как истинный скептик, только хмыкала. Не верила я и мальчишкам, которые клялись, что видели на пепелище обгоревший труп, висящий на невидимой веревке.
— Покажите! — вызывала я их на бой.
— Да его уже нет, — тупились они, — вчера был, сегодня исчез.
Бабушка лишь вздыхала: «Может, собаку кто повесил да сжег?». Но ребята стояли на своем: «Человек это, Маня! У собаки ноги по-другому висят!». Позже пошли слухи о белом голубе, который кружит над пожарищем, хотя голубей в округе никто не держал, и о внезапном запахе гари, возникающем ниоткуда среди ясного дня.
Не выдержав, я отправилась на пепелище сама — тайком, задами, чтобы не встретить свидетелей. Я хотела доказать себе, что мир материален. Запах гари действительно был. Тяжелый, едкий, он пропитал землю так глубоко, что даже спустя годы не выветрился. Я даже обнюхивала обгорелые палки — нет, пахло не от них, а словно из самого воздуха.
Вдруг над головой что-то зашуршало. Я вскинула голову и увидела птицу. Это была «покрикуха» — так у нас называли болотную выпь или похожую ночную птицу. В сумерках ее светлое брюшко вполне можно принять за белого голубя.
Вернувшись, я самодовольно рассказала о своей «находке» бабушке.
— Вот видишь, — говорю, — просто птица кричит, а вы тут привидений выдумываете.
Бабушка замерла, прислушиваясь к доносившемуся издалека надрывному крику, который действительно походил на хриплое: «Во-о-о-дички... во-о-о-дички...».
— А может, это она и есть, — тихо ответила бабушка, глядя в окно на темнеющий горизонт. — Слышишь, как пить просит? Огонь-то жажда страшная...
Повернулась к открытой двери и добавила в пустоту:
— Вон кадушка у крыльца стоит. Лети, Маня, пей.
В ту ночь я впервые заперла дверь на засов, хотя в нашей деревне это было не принято.