Серое стёганое одеяло из застиранных обрезков туч и лоскутов облаков медленно сползало с небосвода за горизонт, словно скатерть с края стола. Вечер, ухвативши за прошитый ласточками край, тянул его книзу детской своей рукой. Мал он, невелик, сумрачен, как водится, от того. Все сладкие остатки ему: и дня, и от ночи немного, его-то доли в обороте земли меньше прочих. Коли что стыдное, - сходбище там, любое исподтишка, подглядеть либо крадывать, так то - сразу к нему, а ежели кому по-честному, открыто, - тот почёт для прочих. А и не обидно ль ему за это? Вот и тянет вечер лоскутное одеяло, дабы раньше времени сумраку не подсоблять, дать свету свободу, и чтоб не под спудом быть заре, но на людях, открыто да честно. Небо, порванное в клочья облаков, светлеет не враз. Ястреб ли потянул нитку с криком дерзким и звонким, ворон ли распорол крылом и гортанной натугой, ветер ли справил ту толоку, пришёл подсобить по-соседски, а то и само одеяло заношено, старо, - да прояснился, наконец, лик окру