В кино — романтика. Кончился провиант? Герой сплел из волос леску, выловил тунца, и команда сыта. В реальности парусной эпохи всё было иначе. В судовом котле часто оказывались ремни и крысы.
И это был не признак безумия, а высший пилотаж выживания. Почему люди, окруженные водой, предпочитали грызть голенища, но не трогали рыбу? Ответ прост и беспощаден: потому что так было больше шансов увидеть берег.
Синяя пустыня под килем: главный обман океана
Мысль, что рыба водится везде — первая и роковая ошибка. Океан не однороден. Его настоящие столовые — у берегов, на мелководье.
Там, где реки несут с суши питательные вещества, кипит жизнь. Отплывешь на сотню миль — и попадешь в биологическую пустошь.
Вода прозрачна до безжизненности. Солнце пробивает на десятки метров, но ловить нечего. Планктону нечем питаться, мелкой рыбешке нечего есть, крупной рыбе — некого гонять.
Шансы встретить косяк в открытой Атлантике — как найти в тайге одиночную землянику. Не нулевые, но рассчитывать на них — глупо.
Поймать на скорости: попробуй, зацепи
Допустим, повезло. Рыбина мелькнула за бортом. Теперь её надо взять.
Клипер на полном ходу с попутным норд-вестом — это не лодка. Он мог выдавать и 15 узлов, а обычный фрегат — 7-8.
За бортом на такой скорости — не вода, а молочно-белая пена, грохочущий поток. Сунул в него весло — выбьет из рук. Забросил самодельный крючок на жильной струне — через миг только обрывок болтается. Даже если рыба заглотит наживку, её будет не вытащить. Рыбу просто разорвёт или разобьёт в лепёшку о встречный водяной поток.
Остановиться? Лечь в дрейф? Любой капитан знал: Корабль — не прогулочная лодка. Его задача — идти. Потому что жажда убивала вернее и быстрее любого голода. Скорость была главным ресурсом выживания. Каждый день пути к земле был на счету.
Остановка означала потерять ветер, а значит — лишние дни, а то и недели в море. Голод забирает жизнь медленно. Жажда сводит в могилу за пять суток.
Выбор между ними для капитана был очевиден. Шли. Всегда шли вперёд. Рыбалка была непозволительной роскошью, тратой главного ресурса — времени.
Прокормить экипаж: арифметика одной удочки
Посчитаем рты. На фрегате — триста, четыреста, пятьсот человек. На торговом паруснике — поменьше, но все равно за полсотни. Это не рыболовная артель. Это городок, выброшенный в океан. Прокормить такую ораву удочкой?
Нужны сети, тралы, знание рыбацких мест. А в трюмах — не сети. В трюмах — бочки с солониной, мешки с сухарями, ядра, свинец, ткань для парусов, товар для торговли. Снаряжение для рыбалки — это груз, который займёт место еды и воды. Его не брали.
А ещё — заковырка с наживкой. Чтобы поймать что-то крупное, нужна приманка. Куски сала, мяса. Если у тебя в запасе есть эти куски, ты их съешь сам, не насадишь на крючок в надежде на авось. Голодный желудок не знает теории вероятностей. Он знает кусок сала здесь и сейчас.
Невидимый яд: почему рыба в океане была опаснее голода
Самый страшный аргумент против рыбалки был невидим и коварен. Он таился в самой рыбе.
В тропических водах, куда ветра часто заносили парусники, водилась крупная, с виду прекрасная добыча — груперы, барракуды, морские окуни. И она несла в себе страшное.
Виной был токсин сигуатера, который рыба накапливала, питаясь ядовитыми водорослями. Его не брал огонь, он не имел ни вкуса, ни запаха.
Человек съедал кусок — и через несколько часов его мир рушился. Неутолимая жажда, дикая боль, выворачивающая наизнанку. А следом приходило самое жуткое — извращение чувств. Горячий чай ощущался как ледяной ожог, а прикосновение к холодному металлу обжигало кожу. Выжившие навсегда приобретали тяжелейшие неврологические расстройства.
Для капитана это был крах всего. От одной рыбы можно было потерять двадцать, тридцать, полсотни рук. Кто тогда встанет к вантам? Кто повернёт штурвал? Корабль превращался в дрейфующий гроб с обезумевшим экипажем. Рисковать всем ради сомнительного улова — безумие.
Потому в судовых журналах и появлялись лаконичные, железные распоряжения: «Рыбную ловлю в океане — прекратить. Под страхом самой строгой кары». Лучше медленное истощение, чем мгновенная и бесполезная гибель всех и всего.
Меню последней надежды: что ели, когда кончалось всё
Когда трюмы пустели, а цинга скручивала людей, начиналась настоящая кухня отчаяния. И она имела свою строгую иерархию.
Первое блюдо — крыса. Не пассажир, а ходячий паёк. Крысы жили на кораблях всегда, проникая с берега ещё в порту и плодясь в тёплых трюмах.
Из вредителей они превращались в ресурс. Их ловили, их продавали, за них дрались. В судовых записях встречаются цены: одна крыса — за серебряную пряжку, за нож, за полторы унции табака. Это был белок.
Второе блюдо — кожа. Ремни, голенища сапог, переплёты книг, кожаные сумки.
Всё это рубили, вываривали в морской воде по нескольку часов, пока не размякнет. Получался вонючий, но хоть какой-то студень. Калорий — минимум, чувство сытости — на час. Но это была отсрочка.
Третье блюдо — человек.
Об этом не писали в официальных рапортах, но об этом знали на всех флотах. Шёпотом передавались истории.
Самым чудовищным и известным стал случай фрегата «Медуза». После кораблекрушения 147 человек оказались на переполненном спасательном плоту.
Через тринадцать дней спасения, когда плот подобрало судно, в живых осталось лишь пятнадцать. Остальные погибли от голода, жажды, были убиты в стычках или… стали пищей для товарищей. Эта история потрясла всю Европу.
Но были и другие, менее громкие случаи. Когда кончалось абсолютно всё — сухари, крысы, кожа ремней и подошвы сапог — в ход шло последнее, что ещё оставалось на борту. Люди обращались против самих себя.
Так почему не рыба?
Потому что выбор моряков был между плохим и кошмарным. Потому что суп из сапога был предсказуем. Он не спасал, он давал день. А в океане день мог означать смену ветра, полоску земли на горизонте, проходящее мимо судно.
Рыбалка же была лотереей, где на кону стояли все жизни сразу. Шанс выиграть — мизер. Шанс проиграть — абсолютен. И они, эти загорелые, изможденные люди, выбирали варёный ремень.