Осень в Ленинграде выдалась промозглой, но для нашей учебной группы из Училища железнодорожных войск и военных сообщений она запомнилась не слякотью и туманами, а совсем другим. Вместо лекций по тактике или материальной части нам объявили: «Собраться на плацу ! Вас направляют в помощь порту».
Это была не просто хозработы, это было приключение. Заграничный груз, тёплые меховые рукавицы-краги, ощущение чего-то важного, почти фронтового — страна готовилась к зиме, и мы были на передовой. В автобусе, везущем нас в первый раз, гудел спор: а что нам достанется? Ящики с загадочной аппаратурой? Бочки с горючим? Может, даже апельсины?
Реальность оказалась прозаичнее, но от того не менее удивительной для нас, советских курсантов. Наш участок — продовольствие. Мы выстроились в живую цепь от трюма до штабелей на пирсе. Половина ребят, задыхаясь в пыльной жаре, грузила мешки на поддоны в чреве судна. Другая половина, мёрзнув на ветру, принимала их на берегу и складывала в пирамиды.
И пошли по рукам диковинки. Мешки с коричневым, нерафинированным сахаром — мы щупали его, удивляясь цвету и запаху. Картошка — знакомо, но в масштабах целого судна её тяжесть была исполинской. А потом пошли бананы. Зелёные, как огурец, в прочных картонных коробках. Мы втихаря ворошили ящики в поисках хоть одного жёлтого, чтобы понять, каков он на вкус «настоящий». Находили редко, и тот был дубовым.
Но главной загадкой стал кофе. Не в банках, как в магазине «Берёзка», а в джутовых мешках с непонятными надписями. И зелёный! Мы решили, что это какой-то особый сорт. На перекуре растолкли несколько зёрен камнем, залили кипятком из фляжки… Горькая, вяжущая бурда разочаровала нас в мировой кухне. Только потом, смеясь, нам объяснили, что это сырые зёрна, их нужно обжаривать.
Работа была каторжной. Спины ныли, руки затекали, цейтнот и план довлели над всем. Но был азарт, было братство цепочки, где сбой одного ломал ритм всех. И чувство, что ты прикоснулся к чему-то большому, к этой гигантской машине снабжения огромной страны.
А кульминацией стал день, когда наша группа выехала на задание в полном составе. Весь автобус бурлил догадками: «Наконец-то! Наверное, что-то секретное! Или деликатесы!». Фантазия разыгралась не на шутку.
Мы прибыли. Перед нами стояло сухогрузное судно, с виду ничем не примечательное. Но старший портовый, мрачный и деловой, сразу выдал нам по респиратору — белой маске-лепестку. Сердце ёкнуло. «Цемент», — буркнул он. Всё. Никакой романтики. Полный облом всех наших мечтаний.
Это был ад. Тонкая маска почти не спасала. Белая, едкая пыль въедалась во всё: в поры кожи, под одежду, в волосы, на зубах хрустела. Она висела в воздухе молочным туманом, сквозь который смутно угадывались силуэты товарищей. Мы работали молча, стараясь дышать реже. К концу смены все были похожи на призраков — белые ресницы, белые брови, измученные красные глаза. Но задание выполнили. Судно опустело.
Заключение.
Те осенние дни в порту стали для нас, курсантов, самой наглядной и тяжёлой лекцией по логистике. Не по учебнику. Мы на собственных плечах и лёгких прочувствовали вес импорта — от экзотических фруктов до сырья. Мы узнали цену банану и кофейному зерну, задолго до того, как они попадали на прилавок. И мы навсегда запомнили вкус цементной пыли — горький привкус реальной, непарадной работы, где романтику дальних странствий заменяет простая, железная необходимость: разгрузить, чтобы страна жила. Это был 1981-й. Ленинград. И мы, покрытые потом, картофельной землёй и цементом, чувствовали себя чуть больше, чем просто курсантами.