Первый звук, который запомнила маленькая Карина, был не колыбельной. Это был звук хлопающей двери, злой и пьяный голос отца и тихие, прерывистые всхлипывания мамы. В ту ночь девочка проснулась от грохота. Её сердце, ещё детское и невинное, забилось в груди, как птичка в клетке. Она прислушалась: за стеной отец что-то кричал, а голос мамы, Светланы, звучал испуганно и виновато, хотя она, Карина это знала точно, ничего не сделала. Девочка боялась отца. Его тяжёлые шаги, его сиплый крик — всё это наводило на неё леденящий ужас. Но ещё больше ей было жалко маму. Ту самую, ласковую и улыбчивую днём, которая сейчас лежала там, на полу в гостиной, придавленная всей тяжестью своей несчастной жизни.
Карина тихо, на цыпочках, выскользнула из комнаты. Мама лежала возле дивана, прижимая к лицу уголок своего старенького халата, и её плечи тихо вздрагивали. Карина подбежала и обняла её, прижалась к мокрому от слёз лицу.
— Мамочка, не плачь… Пожалуйста...
Светлана посмотрела на дочь, и в её глазах Карина увидела такую боль и такое отчаяние, что стало страшно. Мама словно говорила: «Доченька, так нельзя. Так жить нельзя». Но она не могла ничего изменить. Уйти было некуда, вот она и терпела, день за днём, год за годом.
Когда папа, Валерий, был трезвым, в их доме наступало хрупкое, обманчивое спокойствие. Он мог даже улыбнуться, спросить про уроки. Они жили небогато, но мама всегда содержала дом в чистоте, готовила простую, но вкусную еду. Но эта идиллия была тонким льдом. Достаточно было одной бутылки, чтобы лёд треснул, и их мир проваливался в холодную, тёмную воду. И больше всех в этой ледяной воде барахталась мама.
— Где ужин?! — гремел его голос, заставляя дрожать даже стёкла в серванте.
— Сейчас, Валера, сейчас подогрею, — лепетала Светлана, едва сдерживая дрожь в голосе.
Она всегда старалась угодить, приготовить всё вовремя, уложить Карину пораньше спать, чтобы та не видела этих ужасных сцен. Но мужчина мог грубо оттолкнуть её, осыпать оскорблениями, от которых у девочки замирало сердце. Подруги на работе жалели Светлану, шептались: «Уйди от него, Светка, куда глаза глядят!». Но мама только печально качала головой. Уйти? Легко сказать. А куда? С ребёнком на руках, без денег, без поддержки?
— Мам, а почему папа такой злой? — иногда, в редкие тихие вечера, спрашивала Карина.
— У него, доченька, на работе проблемы, — отвечала мама, глядя куда-то в пустоту. Что ещё она могла сказать своей маленькой девочке?
Когда Карина пошла в школу, она впервые почувствовала себя чужой. Другие девочки щеголяли в нарядных платьицах, с бантами и новенькими ранцами. А у неё было одно-единственное платье на все времена года. Мама стирала и гладила его так, что оно блестело, но поношенная ткань и выцветший рисунок выдавали бедность с первого взгляда.
В старших классах терпение Карины лопнуло. Она подошла к маме, которая штопала очередные носки.
— Мам, мне нужно новое платье. На выпускной вечер.
Светлана вздохнула, и её глаза наполнились слезами.
— Леночка, солнышко… Денег нет. В кошельке — только на еду до получки.
— Как всегда! — вспыхнула Карина, впервые в жизни позволив себе дерзость. — Папе на водку всегда находится, а мне на самое необходимое — никогда!
Однажды отец пришёл с работы раньше обычного. И, о чудо, он был трезв. На его лице даже бродила какая-то непривычная улыбка.
— Собирайся, — буркнул он жене. — Идём в ресторан.
Светлана остолбенела.
— В ресторан? С чего такая радость?
— Должен же я хоть раз сводить свою жену куда-нибудь, — он говорил это с какой-то странной гордостью.
— Но, Валера… Мне не в чем идти. Все вещи старые…
— Пошли как есть! — уже засверкал глазами Валерий, и в его тоне появилась знакомая опасная нотка.
Они ушли. Но не в ресторан, а в дешёвое кафе на окраине. И даже этому Светлана была безмерно рада. Это же свидание! Настоящее, почти как в кино. Но сказка длилась недолго. Муж сразу заказал водки, швырнул жене меню.
— Выбирай закуску, — сказал он и налил две стопки. Поднял свою. — Ну, жена, за моё повышение! Меня прорабом сделали!
Сердце Светланы ёкнуло от смутной надежды. Может, теперь всё наладится?..
— Поздравляю, — тихо сказала она и лишь пригубила отвратительную жгучую жидкость.
— А ну, пей до дна! — рявкнул муж. — Не хочешь за мужа порадоваться?!
И Светлана, зажмурившись, выпила. Потом была вторая. Третья… Домой они возвращались, громко смеясь и поддерживая друг друга. В тот миг между ними не было ссор, обид, унижений. Было странное, пьяное счастье.
— Мама! Где вы были? — выбежала в прихожую встревоженная Карина.
— Отстань! — отмахнулась от дочери Светлана, и в её глазах девочка увидела пугающий, стеклянный блеск.
Впервые в жизни Карина видела маму пьяной. Родители прошли на кухню, и вскоре оттуда донёсся звон бутылок и громкий, невнятный говор.
— Мама, что ты делаешь?! Ты же не пьёшь! — Карина вбежала на кухню, хватая мать за рукав.
— Я сказала — отстань! Мне хорошо! Мне нужно с папой поговорить! — Светлана грубо вытолкала дочь и захлопнула дверь.
Карина заперлась в своей комнате, прижала ухо к стене и рыдала, слушая, как за тонкой перегородкой рушится её последняя опора в жизни. А мама с папой «гудели», как будто праздновали что-то.
Наутро Светлане было невыносимо плохо. Голова раскалывалась, тошнило.
— На, выпей, полегчает, — отец протянул ей бутылку с холодным пивом.
И она, стиснув зубы, сделала первый глоток.
С этого дня в жизни Карины начался самый настоящий кошмар. Мама пила. Сначала только с отцом, «за компанию». Потом — и одна, тихонько, пока никто не видел.
— Понимаешь, Катюша, — говорила она дочери, пряча мутные глаза, — мне так легче. Все проблемы уходят. Вот ещё чуть-чуть, и всё… Завтра точно завяжу.
Но «завтра» никогда не наступало. Её уволили с работы. Теперь она целыми днями была дома в грязном халате. Отец ещё кое-как держался, но и его дни на работе были сочтены. Карина, в свои тринадцать лет, была предоставлена самой себе, одинокая и потерянная в своём же доме.
А потом в дверь постучали. На пороге стояли две незнакомые женщины со строгими лицами.
— Где твои родители? — спросила одна из них, и её голос звучал как приговор.
— Там, — чуть слышно прошептала Карина, указывая на дверь кухни, откуда доносился хриплый храп.
— Здравствуйте. На вас поступила жалоба, — услышала Карина из коридора, пока вторая женщина вела её в комнату. — Девочка, так жить нельзя. Собирай вещи. Ты поедешь с нами.
Карина ничего не понимала. Она в оцепенении складывала в старенький рюкзак свои небогатые пожитки. Её сердце бешено колотилось, а в голове стоял один вопрос: «Мама, почему ты меня не защитила?».
Позже она узнала, что родителям дали полгода на исправление. Но они даже не заметили, как пролетело это время. Так, в четырнадцать лет, Карина оказалась в детском доме. Мир, в котором не было ни мамы, ни дома, ни будущего. Только длинные коридоры, общие спальни и такие же, как она, потерянные и озлобленные глаза других детей. Её сердце разрывалось на части. Мама предала её. Предала самым страшным образом — отказалась бороться за свою дочь.
В детском доме пахло казённой едой, хлоркой и тоской. Карине было грустно и невыносимо страшно. Началась депрессия. Она перестала улыбаться, перестала разговаривать. Её водили к психологу, в уютный кабинет с мягкими игрушками, но девочка молчала, сжавшись в комок. Она не могла вымолвить ни слова. Как можно было объяснить взрослой тёте, что больно не из-за того, что случилось, а из-за того, что не случилось? Мама не приехала. Не забрала её. Просто оставила.
«У тебя же живые родители, а ты здесь, среди чужих», — эхом звучало у неё в голове. Это было самое горькое. Она не была сиротой, но была брошенной. Это ранило глубже.
— Ты с нами в комнате уже несколько недель, а мы ничего о тебе не знаем, — говорили соседки, девчонки с колючими взглядами.
— Меня зовут Карина, — только и могла выдавить она. — Я учусь в восьмом классе.
Здесь всё было другим. Не так, как в обычной жизни, где мама будит в школу, где есть свой уголок. Дети в «центре» были какие-то ощетинившиеся, злые от мала до велика. Карина держалась особняком, как ёжик, свернувшийся от боли. Пока не появился он.
Нового мальчика привезли под вечер. Он вошёл в столовую не как все — робко и опустив голову, а размашисто, оглядывая всех свысока. И в первый же день подошёл прямо к Карине.
— Здорова, — сказал он и небрежно ткнул её пальцем в плечо.
— Здравствуй. Что ты делаешь? — она отшатнулась, насторожившись.
— А ты чё такая… как не в себе? — пацан ухмыльнулся.
— А ты, я смотрю, тут как у себя дома, — буркнула Карина, не желая разговаривать.
— Ага, — он засунул руки в карманы потрёпанных джинсов. — Я уже пятый раз сбегаю. Меня ловят — я опять. Горжусь, да.
Карина смерила его презрительным взглядом.
— И чем тут гордиться? — фыркнула она и развернулась, уходя прочь от этого наглеца.
Её спасением стала старая тетрадка в линейку, купленная в магазинчике при детдоме. Она начала вести дневник. Там, на страницах, она выплёскивала всю свою боль, гнев, обиду. И там же, в тишине своей койки за ширмой, она начинала мечтать. Мечтать о другой жизни.
«Я никогда-никогда не буду пить. Ни капли. Ни за компанию, ни от горя. Я буду самой лучшей хозяйкой. У меня будет чистый, уютный дом, где пахнет пирогами. У меня будет муж. Настоящий. Сильный, добрый. Он будет меня беречь. И у нас будут дети. Я буду для них такой мамой, чтобы они никогда-никогда не плакали от страха и одиночества. И свадьба у меня будет… самая красивая. С белым платьем и живыми цветами. И я обязательно позову маму. Чтобы она посмотрела и поняла, какая выросла её дочь. Что ни детский дом, ни боль — ничего не сломило меня».
— О чём пишешь? — чей-то голос грубо вырвал её из сладких грёз.
— Отстань! — Карина резко прикрыла тетрадку и сунула её под тонкую подушку. Перед ней стоял тот самый пацан.
— Пойдём гулять. Кстати, я — Марк.
— Не хочу я никуда, — отвернулась она к стене, желая, чтобы он исчез.
— Ну скажи хоть, как тебя зовут? — он не уходил.
— Кариной, — буркнула соседка, проходя мимо.
— Карина, ну чего киснуть? Пойдём, погуляем, — его голос стал чуть мягче, настойчивей.
— Я с тобой пойду! — тут же подскочила другая девчонка, явно симпатизировавшая Марку.
— Нет, я зову Карину, — отрезал Марк, не глядя на неё.
Карина нехотя поднялась. Что ей терять? В этих стенах всё равно нечем было дышать.
Они вышли во двор. Марк повёл её к старой, покосившейся беседке, достал из кармана смятую пачку сигарет.
— Ты куришь? — удивилась Карина. — Рано ещё.
— Ага. И не только, —сказал он, выпуская кольцо дыма. Он явно хотел казаться взрослее, круче всех здесь.
— Фу, — брезгливо поморщилась она.
— Пойдём, я кое-что покажу, — вдруг сказал он, и в его глазах мелькнул азарт.
Они прошли за угол главного корпуса, протиснулись в узкую щель в заборе и оказались на заброшенной стройплощадке. Марк указал на полуразвалившийся сарай.
— Это наша база. Тут тусуемся.
— И что в ней особенного? — Карина не понимала.
— Заходи, увидишь.
Внутри было неожиданно… почти уютно. Кто-то затащил сюда старый, просевший диван, пару кресел. На ящике стоял маленький, древний телевизор, а на стене висела гитара с отломанным колком. В углу стояло странное приспособление, похожее на кальян.
— Мы тут каждый день. Хочешь — с нами будешь? — предложил Марк, наблюдая за её реакцией.
— Нет, — быстро ответила Карина. Этот полуподпольный мирок пугал её.
— Ну и ладно. Сиди тогда в своей конуре одна, — пожал он плечами.
Она уже хотела уйти, но он неожиданно взял её за руку. Не грубо, а скорее с недоумением.
— Слушай… а почему ты такая?
— Какая?
— Ну… вся закрытая. Неприступная. Как будто в скорлупе.
Глупая фраза, сказанная подростком, неожиданно пронзила её до самого сердца. В глазах у Карины вдруг навернулись предательские слёзы.
— Мне… просто очень больно и плохо, — выдохнула она, ненавидя себя за эту слабость.
— Расскажи, — он внезапно стал серьёзным. — Что случилось?
— Это долгая история…
— А я никуда не тороплюсь.
И она рассказала. Всё. Про пьяного отца, про маму, которая сначала плакала, а потом стала пить сама. Про ту ночь, когда пришли чужие тётки и увезли её, а родители даже не вышли проводить. Она говорила, и казалось, будто открывается нарывающая рана, из которой вытекает гной обиды и боли. Да, дома было страшно. Но это был ЕЁ дом. И там была ЕЁ мама. Пусть слабая, путь пьющая — но своя.
Марк слушал, не перебивая. Потом подвинулся ближе.
— Давай дружить, — сказал он просто. Не «встречаться», не «тусоваться», а именно — дружить.
— Давай, — так же просто ответила Карина. И впервые за многие месяцы в её душе что-то дрогнуло, будто тронулся лёд.
С этого дня у неё появился друг. Настоящий. Марк, со своей хулиганской внешностью и циничными словечками, стал её неожиданным защитником. Он не давал Карину в обиду старшеклассникам, приносил ей шоколадку, если удавалось «стрельнуть» денег, и просто сидел рядом, когда ей было особенно тоскливо. Она была ему безмерно благодарна. В их странную дружбу она не пускала его «друзей с базы». Но вдвоём они часто приходили в тот сарай. Марк пытался научить её бренчать на гитаре, они говорили часами — о жизни, о будущем, о том, что будет, когда они отсюда вырвутся.
Однажды он позвал её на день рождения одного из своих приятелей. Всё должно было быть на той же «базе». Карина отнекивалась, но Марк умел уговаривать.
— Приди. Ты же мой друг. Хочу, чтобы ты была рядом.
Она пришла. И сразу пожалела. В душном помещении было полно незнакомых ребят, громко играла музыка, в воздухе висел едкий дым. И, конечно, на ящике стояла бутылка с какой-то тёмной жидкостью. Все пили, курили, смеялись. Карина сидела, сжавшись, как белая ворона, помня свой детский обет.
— Ну чего не пробуешь? — наклонился к ней Марк. От него пахло тем же дымом и чем-то ещё, горьким.
— Моя мама один раз «только попробовала», — с внезапной жгучей злостью выпалила Карина. — И посмотри, где я теперь!
В тот момент она ненавидела мать. Ненавидела всеми силами своей израненной души. Почему? Почему она не защитила её? Почему не боролась? Почему уже несколько лет не подаёт никаких вестей? Эти вопросы висели в воздухе её жизни тяжёлым, неразрешимым грузом.
Оставался последний год учёбы. Карина решила: она будет поступать в колледж в соседнем, более крупном городе. У неё были хорошие оценки, она готова была зубрить уроки дни и ночи, лишь бы получить профессию и навсегда уехать отсюда. Марк был против.
— Останься. Куда тебе? Тут всё знакомо.
— Я не могу тут оставаться. Мне нужно начать новую жизнь. С чистого листа.
Они спорили, иногда ссорились. Но в ночь перед её выпускным, он сказал, глядя куда-то в темноту:
— Ладно. Я тоже поеду. Найду работу в том же городе. Не брошу я тебя одну.
Сердце Карины ёкнуло от странной, сладкой надежды. Она давно догадывалась о его чувствах. И, кажется, начала им отвечать.
Они уехали вместе. Два чемодана, немного сбережений Карины из её скромной стипендии и безграничная, хоть и пугливая, надежда.
Карина сдала вступительный экзамен без проблем — золотая медаль из детдома открыла двери в педагогический колледж. Марк же твёрдо заявил, что институты — не для него. Его мир был миром гаек, машинного масла и быстрых денег. Он искал работу в интернете: «требуется грузчик», «помощник автомеханика». Пока искал, деньги таяли на глазах.
Встал жилищный вопрос. По закону, как выпускникам детдома, им полагалось общежитие. Они подали документы, им кивнули: «Ждите, всё будет». Но недели шли, а ответа не было. Решили снять комнату на двоих. Это было страшновато и безумно взросло. Карина краснела, называя Марка перед хозяйкой «братом». Но альтернативы не было.
В колледже Карину накрыла новая волна тоски. Анкеты, вопросы: «ФИО родителей, место работы». Она оставляла графы пустыми или писала коротко: «Не имею». На неё смотрели с любопытством, а потом с жалостью. Эта жалость жгла сильнее любого пренебрежения. Она снова стала замыкаться, и только вечером, когда Марк возвращался уставший с разгрузки вагонов, в их каморке пахло чаем и было по-домашнему безопасно.
Тем временем в её родном городе жизнь шла своим, пьяным чередом. Светлана, мать Карины, очнулась однажды утром от звона в ушах и леденящей пустоты в сердце. Она толкнула храпящего на кухне Валерия.
— Валер… А где Леночка-то наша?
— Очухалась? — хрипло процедил муж. — Да её опека ещё полгода назад забрала. Суд был.
— Какой суд?! — у женщины перехватило дыхание. — Надо ехать, забирать! Сейчас же!
Они «подлечились» для храбрости, и это «сейчас» растянулось на несколько месяцев. Пока не кончились деньги, не опустела квартира от всего, что можно было продать, и не наступила жуткая, трезвая ясность. Физическая ломка была адом, но моральная — хуже в сто раз. Светлана, шатаясь, пришла в собес.
— Здравствуйте, я… по вопросу дочки. Лены.
Сотрудница, пожилая женщина, посмотрела на неё с нескрываемым презрением.
— А, Васюкова. Явилась наконец то. Ваша дочь в детском доме. Вы лишены прав. Встречи запрещены.
— Но я… я исправилась! Я не пью! — слезливо залепетала Светлана.
— Исправились? — женщина окинула взглядом её помятое платье. — Сначала жильё в порядок приведите, лечение пройдите, работу найдите. Тогда, может, и поговорим.
Этот разговор, как ушат ледяной воды, заставил Светлану вздрогнуть. В её затуманенном мозгу что-то щёлкнуло. Она посмотрела на своего вечно пьяного мужа и поняла: это тупик. Она записалась на лечение в городском наркодиспансере. Месяцы в больнице, среди таких же, как она, были каторгой. Но она держалась за одну мысль: «Вернуть Леночку». Врач на выписке предупредил: «Ни шагу в прежнюю среду. Сорвётесь».
Среды не было. Была пустота. Она купила газету с объявлениями и почти сразу нашла своё спасение: «Требуется дворник. Предоставляется служебное жильё». Конура в подвале старого дома стала её крепостью. Она мыла подъезды до блеска, скребла двор, и жильцы, жалея, несли ей кто платье, кто кастрюльку, кто старые, но крепкие туфли. Она копила каждую копейку. Через полгода, помытая, подстриженная, в чистом платье, она снова стояла в том же кабинете.
— Здравствуйте. Я… выполнила условия. Хочу увидеть дочь.
Соцработница, на этот раз другая, посмотрела на неё с удивлением.
— Васюкова? Не узнаю. Но вы опоздали. Ваша дочь уже взрослая. Окончила школу, уехала учиться. Она свободный человек. Ищите её сами. Если захочет — увидитесь.
Светлана вышла на улицу и заплакала. Не от горя, а от бессилия. Столько лет… потерянные годы. Она даже не знала, в каком городе теперь её девочка.
А её девочка в это время уже сталкивалась с взрослыми проблемами. Марк сначала устроился на автомойку, потом — помощником на станцию техобслуживания. Зарплата была мизерной. А жить хотелось красиво. Однажды он пришёл домой возбуждённый, с пачкой купюр в кармане.
— Откуда? — насторожилась Карина.
— Премия, — отмахнулся он.
Но «премии» стали приходить всё чаще. Марк сменил работу, стал приходить поздно, от него пахло бензином, металлом и чем-то тревожным. Он купил ей первое в жизни настоящее шерстяное пальто. Потом — золотую цепочку. Они переехали в нормальную однокомнатную квартиру.
— Марк, ты чего? Откуда деньги? — она ловила его взгляд, но он уворачивался.
— Дела, — кратко отвечал он. — Не твоё дело.
Пока она учила бухгалтерский учёт, он однажды попросил: «Слушай, а ты можешь накладную красивую сделать? Чтоб всё по нулям?».
— Могу… Но зачем?
— Для дела надо. Для отчётности. Поможешь?
И она, доверяя ему, согласилась. Сначала одну. Потом другую. Она была счастлива: у них была любовь, крыша над головой, он её оберегал. Она чувствовала себя за каменной стеной. Даже когда он купил подержанную, но яркую иномарку и возил её на пары, вызывая взгляды зависти у одногруппниц, она отмахивалась от смутных предчувствий.
— Марк, давай поженимся, — шептала она ему на ухо, веря в сказку.
— Обязательно, — целовал он её в макушку. — Вот только дельце одно завершим, денег поднакопим — и свадьба, как у людей.
Сказка кончилась глубокой ночью, с грохотом выбиваемой двери и криком: «Милиция! Открывай!». В квартиру ворвались люди в штатском. Марка скрутили сразу. К Карине подсела женщина.
— Вы обвиняетесь в соучастии. Подделка документов для сбыта угнанных автомобилей.
Мир Карины рухнул во второй раз. Всё было как в страшном, кривом зеркале её детства: чужие люди в доме, крики, страх. Только теперь её вели не из родного дома, а из того, что она считала своим гнёздышком. И виновата была она сама.
Суд прошёл для Карины как в тумане. Бесконечные допросы, унизительные процедуры, холодные взгляды судей. Её адвокат, назначенный государством, что-то говорил о «тяжёлом детстве», о «влиянии сожителя», о том, что она была лишь слепым орудием. Приговор прозвучал для неё как отдалённый гул: ей дали год условно. Слово «условно» не принесло облегчения — оно означало клеймо. Марку дали пять лет колонии строгого режима. Когда его уводили из зала, он обернулся, пытаясь поймать её взгляд. В его глазах была не боль, а какая-то звериная ярость и бессилие. Карина не смогла шевельнуться, чтобы помахать ему. Всё внутри заледенело.
Она вернулась в опустевшую квартиру. Хозяин, узнав о суде, выгнал её в тот же день. Вещи Марка она сложила в два мешка и отвезла на вокзал в камеру хранения — ключ потом бросила в урну. Сама с одним рюкзаком перебралась в общежитие при колледже. От былой «красивой жизни» не осталось ничего, кроме золотой цепочки, которую она тут же сдала в ломбард — нужно было платить за учёбу и есть.
Учёба стала её единственным спасением. Она зарылась в книги, в курсовые, в цифры. Бухгалтерия — идеальная наука для неё: в ней всё сходилось, всё было логично, не было места чувствам и предательствам. Она сдала госэкзамены на «отлично» и получила заветный диплом. Но диплом с судимостью, пусть и условной, был почти бесполезен. Государственные конторы, куда она робко приносила документы, вежливо, но твёрдо отказывали. Всё решала одна справка.
В конце концов её взял маленький частный магазинчик стройматериалов. Бухгалтерию там вёл сам хозяин, дядя Коля, бывший военный. Он посмотрел на её диплом, на её потухшие глаза и махнул рукой.
— Работать-то умеешь? Не наворуешь?
— Нет, — тихо ответила Карина.
— Ну, давай попробуем. Платить буду немного, но честно.
Это «немного» было спасением. Она вцепилась в работу, выявляла ошибки в его старых отчётах, навела идеальный порядок в документах. Дядя Коля сначала ворчал, потом стал уважительно кивать. Коллектив из трёх продавщиц принял её настороженно, но беззлобно. Здесь, среди пачек обоев и банок с краской, она начала потихоньку оттаивать.
А ещё она начала ездить к Марку. Раз в месяц, на единственные выходные. Дорога занимала полдня, свидание — три часа. Он изменился: похудел, заострился, в глазах появилась постоянная жёсткая бдительность. Но когда он видел её, эта бдительность таяла, сменяясь такой жадной, почти болезненной нежностью, что у Карины сжималось сердце.
— Ты… не бросила, — говорил он, целуя её пальцы через разделяющее их стекло в комнате для длительных свиданий.
— Я же обещала ждать, — отвечала она, и это была правда. Он был частью её разбитой жизни, её прошлым и, как ни странно, будущим. В этом холодном мире он оставался единственным человеком, который знал её всю — и ту, из детдома, и ту, что подделывала накладные.
Однажды он написал письмо: «Приезжай в красивом. Устроим тут праздник». Он «договорился». В тюрьме можно было расписаться. Карина месяц копила на простое белое платье и пирог, который разрешали передать. Купила и ему рубашку — самую дешёвую, но новую, с целлюлозным глянцем.
Церемония в крошечной комнатке при лагере была похожа на пародию. Чиновник в форме бубнил слова устава. Но когда Марк, в своей мешковатой рубашке, взял её за руки и посмотрел в глаза, всё лишнее исчезло. Они стали мужем и женой. Не в том смысле, о котором она мечтала в девичьем дневнике, а в том, что оставалось — в смысле общей судьбы, общей боли, общей крепости за решёткой.
— Теперь ты моя навсегда, — прошептал он, обнимая её уже в отведённой им на три дня казённой комнатке.
— Навсегда, — ответила она, и слёзы текли сами собой. Это было горькое, но настоящее счастье.
После свидания она вернулась в свою серую реальность с новой целью: накопить на квартиру к его освобождению. Она жила, как автомат: работа, дом, подсчёт денег. Мыслей о матери не было. Та женщина умерла для неё в тот день, когда не пришла за ней.
И вот в один из таких бесцветных дней коллега, заглянув в её крошечный кабинет-кладовку, сказала:
— Карин, к тебе женщина какая-то. Стоит, вся в слезах. Говорит, родственница.
Карина нахмурилась.
— Пусть зайдёт.
В дверь просунулась фигура в стареньком, но чистом плаще. Женщина не вошла, а как-то проскользнула и, не сказав ни слова, рухнула перед Кариной на колени, обхватив её ноги.
— Доченька… Родная моя… Прости… — её голос был хриплым от рыданий.
Карина остолбенела. Она смотрела на седую голову, на сгорбленные, худые плечи, и лишь через несколько долгих секунд в чертах этого измождённого лица начала проступать что-то до жути знакомое. Что-то из самого дальнего, спрятанного на дне памяти детства.
— Встаньте, — её собственный голос прозвучал чужим и ледяным. — Немедленно встаньте.
— Кариша, неужели не узнаёшь? Я же мама… твоя мама…
Услышав это детское имя, Карину будто ударило током. Всё внутри всколыхнулось — и та старая, зарубцевавшаяся боль, и ярость, и непонятная жалость.
— Узнаю, — отрезала она. — Общаться не желаю.
— Я искала тебя… годами… Прости нас… — женщина попыталась подняться, протянула руку.
Карина резко отшатнулась, как от огня.
— Ты знаешь, что со мной было? Где я была? Как жила? Тебе было хорошо под бутылкой! А я в детдоме выживала! Если бы не он… если бы не Марк… — голос её сорвался на крик. Все обиды, все ночи страха, вся подростковая тоска вырвались наружу. — Уходи. Я не хочу тебя видеть. Ты для меня умерла.
Женщина, не поднимая головы, вышла из кабинета. Карина заперла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. ЕЕ била мелкая, не контролируемая дрожь.. Но странное дело — вместе с этой дрожью пришло неожиданное, щемящее понимание. Какая у этой женщины была жизнь? Сплошной страх, побои, унижение. Она не была монстром. Она была такой же сломленной жертвой, только сломалась раньше и не нашла сил подняться. Карина вдруг вспомнила не пьяную мать, а ту, что тихо пела ей, маленькой, перед сном, стараясь уложить пораньше, чтобы та не слышала ссор.
Она вскочила, вытерла лицо и выбежала на улицу. Куда бежать? Где искать? Но искать не пришлось. Мать сидела на лавочке у остановки, неподвижная, будто вся жизнь из неё уже ушла.
— Мама… — слово вырвалось само, хрипло и неуверенно.
Женщина подняла на неё мокрое от слёз лицо.
— Прости… и ты меня прости, — сказала Карина, и это было не примирение, а капитуляция перед самой собой, перед этой бесконечной цепью боли.
Они молча пошли к её комнате в общежитии. Две женщины, несущие каждая свой крест. В тесной кухне, за чашкой чая, полились рассказы. Скупые, обрывистые. Мать — о лечении, о работе дворником, о том, как искала. Карина — об учёбе, о работе. И о муже. Мать ахнула, услышав слово «тюрьма», но не осудила. Она слишком хорошо знала, что значит цепляться за того, кто стал опорой в аду.
— Он… хороший? — осторожно спросила она.
— Для меня — да, — твёрдо ответила Карина. — Он меня не бросил, когда все бросили.
Они просидели до утра. Когда мать, наконец, задремала, склонив голову на стол, Карина накрыла её своим пледом и поняла: ненавидеть слишком тяжело. Прошлое не изменить. Но, может быть, получится не дать ему отравить то немногое, что есть в настоящем.
Мать, Светлана, стала приезжать каждые выходные. Они пили чай, гуляли в парке. Карина купила ей приличное платье — мама сначала стеснялась, потом расплакалась. В их отношениях было больше тишины, чем разговоров, но это не потому, что им не о чем было говорить, а потому, что они понимали друг друга без лишних слов.
Тем временем условный срок Карины закончился. Судимость погасили, но пятно на биографии осталось. Она по-прежнему работала у дяди Коли, стала незаменимой. Насчёт Марка она была спокойна: он отбывал срок, писал редкие, но тёплые письма, она ездила на свидания раз в квартал. Она копила на квартиру. Жизнь текла спокойно без потрясений.
Потом Марка выпустили. Он вернулся другим — молчаливым, настороженным, с постоянной тенью в глазах. Карина встретила его у ворот. Они обнялись, и ей показалось, что обняла скелет.
— Всё, родная. «Всё позади», —говорил он, но сам в это, казалось, не верил.
Он пытался устроиться. Работал грузчиком, мойщиком. Деньги были копеечные, а привычка жить с размахом, пусть и криминальным, осталась. Он злился, замыкался. Карина, чтобы как-то помочь, устроила его к дяде Коле водителем. Марк ворчал, но согласился.
Через несколько месяцев Карина поняла, что беременна. Это известие осветило их жизнь, как вспышка. Марк на мгновение ожил, стал заботливым. Но страх перед бедностью, перед будущим грыз его изнутри.
Однажды Карина почувствовала от него запах перегара. Не пивного — крепкого, водочного.
— Это что? — спросила она, ледяным тоном, от которого и сама похолодела.
— С мужиками отметил удачную поставку, — буркнул он, отворачиваясь.
— Какую поставку? Ты же на грузовике доски возишь!
— Всё сложнее, — он махнул рукой. — Не твоих мозгов дело.
Она умоляла, кричала, напоминала про тюрьму. Он отмахивался: «В этот раз всё чисто». Но в его «чисто» она уже не верила. Стресс спровоцировал угрозу выкидыша. Несколько дней в больнице остудили её пыл, но не его.
Родилась девочка. Назвали Мартой. Первый месяц Светлана помогала неопытной дочери. Марк то пытался быть отцом, то раздражался на детский плач, то пропадал допоздна.
— У вас кризис, привыкните,с рождением малыша так бывает — успокаивала мать. Но Карина видела: это не кризис. Это старый демон, вырвавшийся на свободу и тащащий Марка в ад.
Когда Марте был год, раздался ночной звонок. Хриплый, перекошенный ужасом голос Марка в трубке: «Лена, меня взяли!». Потом — гудки.
Всё повторилось. Суд, приговор — на этот раз семь лет. Дежавю было таким полным, что Карина отключила все эмоции. Просто чтобы выжить. Она осталась одна с ребёнком, с клеймом жены рецидивиста и с пустотой вместо будущего.
Годы тянулись, как смола. Марта росла тихой девочкой. Карина работала на износ. Иногда приезжала мать, помогала. Иногда подруги звали «развеяться». Она всегда отказывалась. Боялась. Пока однажды не сломалась.
«Сходи, освежись, я с Марточкой посижу», — уговорила подруга. И Карина пошла. На вечеринке было шумно, весело и очень страшно. Кто-то подлил ей в сок водку. Потом было вино. Потом — провал в памяти.
Она очнулась дома с незнакомым мужчиной по имени Сергей и с дикой, жаждой в горле. Холодное пиво из её же холодильника стало точкой невозврата. С этого дня начался стремительный обрыв. Пиво по вечерам, чтобы «расслабиться». Потом — крепче. Потом — каждый день. Марту забывала забрать из сада. Кричала на ребенка, в пьяной злобе могла шлепнуть. На работе стали косо смотреть. Она превращалась в собственную мать. В точности.
И вот однажды в дверь постучали. Строгая женщина с папкой. Опека. Она вошла, оглядела квартиру, полную бардака и пустых бутылок, и произнесла фразы, которые Карина помнила дословно с детства: «Ненадлежащее исполнение обязанностей. Последнее предупреждение. Следующий сигнал — лишение родительских прав».
Дверь закрылась. Карина стояла посреди комнаты, глядя на испуганные глаза дочери, и вдруг увидела себя — маленькую, в старом платьице, слушающую те же слова. Круг замкнулся. Ледяной ужас пронзил её насквозь. Не это. Только не это.
Она бросилась к холодильнику, вышвырнула всё, что было связано с алкоголем. Выгнала Сергея. Наутро пришла на работу трезвая. Дядя Коля, посмотрев на неё, тяжело вздохнул: «Одумалась, Карин? А я уж думал, придётся расставаться». Она лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.
В саду она извинилась перед воспитательницей. Та, видя её ясный взгляд, просто обняла её: «Главное — вы справились».
Карина позвонила матери. Та, услышав её дрожащий голос, примчалась в тот же день. И когда Светлана обняла её, Карина разрыдалась, как ребёнок, выкрикивая одно: «Я чуть не стала тобой… Я чуть не отдала свою дочь…».
— Но не стала, — тихо сказала мать, гладя её по голове. — Ты сильнее. Ты остановилась.
Это был самый важный урок. Не тот, что ей преподала жизнь, а тот, что она, едва не сорвавшись, смогла выучить сама.
Они с Мартой и Светланой переехали в другой город. Карина нашла работу в небольшой фирме. Судимость уже не была преградой — был опыт и железная воля. Марта пошла в школу. Они втроём ждали Марка, но уже без прежней страсти — скорее, как неизбежную часть своей истории, с которой придётся разбираться.
А ещё они договорились: в их новом доме не будет даже намёка на алкоголь. Только чай, только разговоры, только тихая, выстраданная надежда на то, что цепь родового проклятия разорвана. На этот раз — навсегда.
Прошло три года. Жизнь в новом городе обросла тихим, скромным бытом. Карина работала главным бухгалтером в небольшой транспортной конторе. Её ценили за дотошность и невозмутимость. Марта училась в третьем классе, была тихой, книжной девочкой. Светлана вела хозяйство, встречала внучку из школы. В их квартире пахло чистотой, домашней выпечкой и спокойствием.
Иногда, по вечерам, Карина доставала ту самую потрёпанную тетрадь — дневник из детдома. Перечитывала детские, наивные клятвы: «Никогда не буду пить», «Буду самой лучшей матерью». Теперь эти строчки не вызывали горькой улыбки, а отдавались тихой, с трудом завоёванной гордостью. Она почти выполнила обещания. Почти.
Марк должен был выйти через полгода. Мысли о его возвращении висели в воздухе тяжёлым, неозвученным вопросом. Он писал редко, сухо: «Всё нормально. Скоро увидимся». Карина отвечала так же скупо, посылая фотографии Марты. Любовь, та страстная и болезненная зависимость души, давно перегорела, оставив после себя чувство долга и груз общей, изломанной молодости.
Однажды весенним вечером, когда Марта делала уроки, а Светлана вязала у окна, в дверь позвонили. Не привычным коротким «звонком курьера», а долгим, настойчивым гудком. Сердце у Карины ёкнуло. Она подошла к глазку. На площадке стоял он.
Марк. Постаревший на все непрожитые годы. В дешёвом спортивном костюме, с маленьким потрёпанным рюкзаком в руках. Он смотрел прямо в глазок, словно чувствуя её взгляд.
Она открыла. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд.
— Приехал, — хрипло сказал он.
— Заходи, — ответила она, отступая в сторону.
В тесной прихожей он казался громоздким и чужим. Марта, выглянув из комнаты, испуганно прижалась к бабушке. Светлана кивнула ему, без улыбки, но и без враждебности — как знакомому, пережившему тяжёлую болезнь.
Вечер прошёл в напряжённых, вымученных разговорах за чаем. Марк рассказывал о лагере скупо, общими фразами. Спрашивал про работу. Глаза его беспокойно бегали по уютной, но скромной квартире, оценивая, прикидывая.
— На работу надо выходить, — сказал он под конец. — Быстро. Нечем платить за съёмное.
— Мы тоже снимаем, — тихо сказала Карина. — Твоё появление… не учтено в бюджете.
Наутро он ушёл «поискать варианты». Вернулся под вечер с запахом чужого табака и странной, лихорадочной энергией.
— Есть вариант. Старые знакомые. Дело с автозапчастями. Деньги хорошие.
— Какие знакомые? — холодно спросила Карина, чувствуя, как по спине бежит знакомый холодок.
— Нормальные знакомые. Не лезь не в своё дело.
— Марк, — она встала, преграждая ему путь на кухню. — Мы через это уже проходили. У нас дочь. У тебя — не снятая судимость. Одна проверка, и тебя заберут снова. Навсегда.
— Не учи меня жить! — он вспылил, и в его глазах вспыхнул тот самый старый, опасный огонь. — Я семь лет в бараке сидел, пока ты тут диваны обсиживала! Я имею право на нормальную жизнь!
— Нормальную — да! На криминальную — нет! — её голос сорвался. — Выбирай: или твои «знакомые» и твой путь, или… мы.
Он замер, сжав кулаки. Взгляд его метнулся к двери комнаты, где слышался тихий голос Марты, читающей сказку бабушке. Что-то дрогнуло в его жёстком, окаменевшем лице. Злость не ушла, но отступила, сменившись той самой безысходностью, которую Карина видела в нём в первое время после освобождения.
— Ладно, — проскрипел он. — Ладно… Устроюсь куда-нибудь. Грузчиком. Водилой.
Он устроился. Водителем на склад. Зарплата была мизерной, но он приносил её исправно, молча кладя на тумбочку в прихожей. Дома он был тих, как тень. С Мартой пытался общаться неуклюже, путая её возраст, не зная, о чём говорить с девочкой. Та робко отвечала, называя его «папой» по настоянию Карины, но без души.
Прошло несколько месяцев. Жизнь втиснула Марка в свои узкие рамки, и он, казалось, смирился. Карина позволила себе выдохнуть. Может, страшный круг разомкнётся?
Однажды в пятницу Марк задержался. Не пришёл к ужину. В десять вечера Карине позвонил его новый, немногословный друг со склада, Володя.
— Карина, Марк тут… немного не в себе. Забрали в отделение. Пьяный был, с коллегой подрался. Не сильно, но…
Она положила трубку, не слыша конца фразы. В ушах зазвенело. Не из-за драки. Из-за слова «пьяный». Это было не просто нарушение. Это был ключ. Тот самый ключ, который отпирал дверь в самый тёмный тоннель её жизни и её матери.
Она не поехала в отделение. Не стала звонить, выяснять. Она сидела на кухне в темноте и ждала. Он пришёл под утро, помятый, с рассечённой бровью. Увидев её неподвижную фигуру в свете уличного фонаря, остановился.
— Это… не то, что ты думаешь, — начал он сипло.
— Я думаю, что ты выпил, — её голос был ровным и пустым. — После всего. После семи лет. После Марты. После моего… После того, что я чуть не повторила. Ты просто… выпил.
— Навалилось всё! — закричал он, и в крике этом была вся его беспомощность. — Тупик! Нищета! Я мужик, а живу как в заключении работа, дом, даже если выпил чуток, это что преступление!?
— А я кто? — тихо спросила она. — Я годами одна тянула всё. И не спилась. Ты хочешь выпить — пей. Но не здесь.
Они смотрели друг на друга через пропасть, которую уже ничто не могло закрыть. Он видел в её глазах не злость, а окончательное, бесповоротное решение. Она видела в его — знакомую слабость, на которую больше не было сил закрывать глаза.
— Я уйду, — сказал он.
— Да, — ответила она.
Он собрал свои нехитрые пожитки в тот же рюкзак. В дверях обернулся.
— Прости.
Она молча кивнула. Не потому, что прощала. А потому что понимала: их отношения закончились навсегда.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Глубокая, бездонная. Карина подошла к окну, увидела, как его одинокая фигура растворяется в утреннем тумане. Грусти не было. Была огромная, всепоглощающая пустота. Но в этой пустоте не было страха, а было облегчение и легкая грусть о любви которая умерла.
Она обошла квартиру, зашла в комнату дочери. Марта спала, обняв старого плюшевого мишку. Карина поправила на ней одеяло, прикоснулась губами к тёплому детскому лбу.
— Всё хорошо, — прошептала она в тишину. Не дочери. Себе.
Утром она встала, разбудила Марту, помогла собраться в школу. Светлана, понимающе молча, налила ей крепкого кофе. Карина выпила, взяла сумку.
— Мама, а папа? — спросила Марта за завтраком.
— Папа пошёл своей дорогой, — честно ответила Карина. — А мы — своей. И у нас всё будет хорошо.
Она вышла на улицу. Было свежо. Над городом рассеивался туман. Она глубоко вдохнула, почувствовала под ногами твёрдый асфальт своей, выстраданной, нелёгкой, но — своей дороги. И пошла вперёд. Не оглядываясь.
