Часть 1. СМЕХ, КОТОРЫЙ ОНА НИКОГДА НЕ СЛЫШАЛА
Дождь стучал в окно ритмично и навязчиво, как секундная стрелка огромных часов, отсчитывающих время бессонницы. Алла Петровна поправила плед на коленях, но холодок внутри не исчезал. Он жил там, в глубине грудной клетки, с того самого дня, когда ее Лиза хлопнула дверью со словами: «Ты никогда не поймешь, что такое любовь!»
Пять лет формальных чаепитий по большим праздникам, где дочь сидела напротив, утонченная, холодная, как мраморная статуя. Они обменивались дежурными фразами о погоде, работе. Игоря, мужа Лизы, Алла Петровна на этих встречах старалась не замечать, словно он был пустым местом. Он был старше, с подозрительно гладким прошлым и слишком цепкими глазами. Родители были против, но Лиза, двадцатидвухлетняя и ослепленная, увидела в этом протесте лишь желание сломать ее жизнь.
Алла Петровна тогда кричала, плакала, умоляла. «Он тебя сломает! Ты не видишь, как он на тебя смотрит? Это не любовь, это одержимость!» Но Лиза слышала только свое: контроль, недоверие, старомодные предрассудки.
Стена росла с каждым месяцем молчания. Внука она видела лишь на фотографиях в соцсетях, украдкой, потому что у Лизы в друзьях она не числилась. Матвей. Красивый мальчик. Ей снился его смех, который она никогда не слышала.
Часть 2. Я БЫЛА СЛЕПА
Телефон на тумбочке вздрогнул, разрывая тишину. Алла Петровна взглянула на экран. Незнакомый номер. Время — половина второго ночи. Сердце болезненно екнуло. Это всегда значит плохие вести.
Она взяла трубку.
— Алло? — голос ее был хриплым от тревоги.
Тишина. Лишь прерывистое дыхание в трубку. Потом — сдавленный звук.
— Мам…
Это было одно слово. Одно сломанное, детское слово. Алла Петровна не слышала его в таком тоне много лет. Не «мама» на выдохе раздражения, не холодное «мать». А «мам» — как в детстве, когда Лиза падала с велосипеда или просыпалась от страшного сна.
— Лиза? Что случилось? Ты где? — Алла Петровна вцепилась в трубку, плед соскользнул на пол.
— Мам… — снова этот шепот, полный бездонного ужаса. — Он… он все еще не вернулся. Сказал, деловая встреча. Я звонила… его телефон выключен. А я одна с Матвеем.
— С ним все хорошо? — мгновенно переключилась Алла Петровна, ее мысли уже метались, как пойманные птицы.
— Спит. Но я не могу. Я хожу по квартире, и мне кажется, я слышу шаги на лестнице. Мне кажется, он сейчас войдет и… — голос Лизы оборвался в рыдании. — Мам, я сейчас так же боюсь, как боялась ты тогда.
Воздух вырвался из Аллы Петровны, словно ее ударили под дых. Все эти годы она носила в себе не только обиду, но и жгучий, невысказанный страх: «А что, если я была права?» И вот этот страх материализовался в дрожащем голосе ее взрослой дочери.
— Что он сделал, Лиза? Расскажи мне всё. — Ее голос неожиданно стал твердым, командным. Голосом из прошлого, когда она утешала ее после первой двойки или разбитой коленки.
Словно плотина прорвалась. Сквозь рыдания и паузы, обрывками, Лиза выкладывала то, что копилось годами. Ревность Игоря, доходившая до абсурда: запрет на встречи с подругами, проверка телефона. Постоянные унизительные комментарии по поводу ее внешности после родов. Финансовая зависимость. А сегодня — первый раз, когда он не пришел ночевать, не предупредив. И его последнее сообщение: «Ты сама во всем виновата. Надоела».
— Я думала, это любовь, такая страстная, — всхлипывала Лиза. — А это… клетка. И я сама в нее вошла и захлопнула дверь. А ты пыталась меня остановить. И я тебя ненавидела за это.
— Тихо, дочка, тихо, — повторяла Алла Петровна, и в ее голосе впервые за пять лет не было и тени упрека. Была только материнская нежность и ясность. Страх за ребенка растворил все обиды в мгновение ока. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты идешь, проверяешь, заперта ли дверь на все замки. Берешь Матвея и несешь его в свою спальню. Ложишься с ним.
— Хорошо… — послушно откликнулся голос в трубке.
— Завтра утром, в девять, я буду у твоего подъезда. На своей машине. Ты берешь документы, самые необходимые вещи. И спускаешься ко мне. Поняла?
— Мама, а если он вернется? Если он будет против?
Голос Аллы Петровна понизился, в нем зазвучали стальные нотки, которых не слышала даже она сама.
— Пусть попробует. Он будет иметь дело со мной. А я за своих детей уже одну битву прошла. Пройду и вторую.
На другом конце провода снова тишина. Потом глубокий, содрогающийся вдох.
— Прости меня. Я была слепой и жестокой.
— Ничего, — прошептала Алла Петровна, глядя в темноту за окном. — Я тоже. Я должна была найти другие слова. Не кричать, а обнять. Но знаешь, что самое главное?
— Что?
— Ты позвонила. Этот звонок — он все меняет. Теперь мы с тобой. Вместе. И с Матвеем.
Она слышала, как дочь успокаивалась, дыхание выравнивалось. Они говорили еще полчаса. О пустяках. О том, какую игрушку больше всего любит Матвей, что он ел на ужин. Эти простые, житейские детали были кирпичиками, которые они закладывали вместо той, рухнувшей стены.
— Ложись спать, дочка. Я на связи. До утра.
— Спасибо, мама. Спокойной ночи.
Алла Петровна положила телефон. Дрожь в руках утихла. Холодок внутри растаял, сменившись жаром решимости. Она подошла к окну. Из-за туч показалась луна, омытая и яркая. Завтра будет трудный день. Будет страх, разговоры, возможно, скандалы. Но она не одна.
Она смотрела на отражение в темном стекле — седая женщина в ночной рубашке, с глазами, в которых горел огонь. Огонь защиты, материнства, и примирения.