— Не приходи, Лена. Я сказала — не надо.
— Мам, ну ты серьёзно? — она прижала телефон к уху, чувствуя, как внутри холодеет.
— Совершенно серьёзно. Будет много гостей, ты устанешь. Да и… зачем тебе это?
Связь оборвалась, будто кто-то обрубил провод между ними.
Лена долго смотрела на экран — глухой, чёрный, как обида, что копилась годами.
Сергей из комнаты крикнул:
— Ты с кем там?
— С мамой. Она… не хочет, чтоб я приходила.
— На юбилей?
— Ага. Представь себе.
Он молча пожал плечами — привык давно не влезать. А Лена стояла посреди кухни, машинально помешивая ложкой холодный кофе. Даже не пила — просто мешала, будто надеялась размешать в чашке что-то вроде смысла.
В окне серело. Подоконник поблёк, как будто ноябрь выжег из него краску. На батарее сушились промокшие носки. Скрипнула половица — кошка Маша пошевелилась, а Лена так и осталась стоять.
На следующий день в магазин возле дома она пошла специально мимо маминого подъезда. Несла пакет с молоком, но шла слишком медленно, будто ждала, что кто-то выйдет и позовёт её. Никто не вышел.
Зато из соседней двери выглянула Зоя Петровна — та самая, которая “всё знает, но ничего никому не говорит”.
— Лен, ты чего не заглянешь к матери-то? — голос чуть с приподнятой интонацией, словно подцепкой.
— Она сама попросила не приходить.
— Вот оно что… — протянула соседка, поджимая губы. — Ну… она тебе про это сказала, значит, да?
— Что — “про это”? — Лена насторожилась.
— А, — замахала руками, — ничего, ничего! Просто к ней вчера… ну, ладно. Не моё дело.
И скрылась, оставив за собой запах дешёвых духов и недосказанность.
Лена шагнула было за ней, но передумала. Хотела спросить, что за “вчера”, кто приходил, но не решилась. Всё как в детстве: боишься спросить — вдруг услышишь то, чего не хотелось знать.
---
Вечером пересматривала старые фотографии: мама молодая, с косой, улыбается. На столе салат “оливье” и фарфоровая ваза, в которой потом всегда стояли засохшие розы.
Лена давно заметила: мама не любит сюрпризов. На всех праздниках — порядок, скатерть глаженая, колбаса в одной линии. А Лена всегда всё портила — то забудет торт, то опоздает, то скажет что-то “не то”.
Вспомнилась прошлогодняя сцена.
— Ты опять в джинсах?! На юбилей мужа! — кричала мама.
— Мне удобно.
— Тебе всё удобно — лишь бы не как у людей.
С тех пор Лена старалась меньше спорить. Просто принимала звонки, молча кивала, говорила “ладно”. Но сейчас было не “ладно”. Сейчас было гадко и холодно.
На работе не получалось собраться. Коллега Света спросила:
— Лена, ты чего мрачная?
— Да так. Мать юбилей справляет, а я — в чёрный список.
— Как это?
— Захотела вот. Наверное, гости приличные, а я — с рынка.
Света угукнула, но потом сказала тихо:
— Соседи что ли чего нашептали? Там ведь баба болтливая на первом этаже…
Лена споткнулась мысленно о слово “соседи”. В груди вспыхнуло знакомое: обида, перемешанная с любопытством.
После работы она не поехала домой. Пошла снова на ту улицу, к маминому дому. Моросил дождь, асфальт блестел, листья липли к сапогам.
На подъезде висело объявление: “Семинар по здоровому питанию. Вход свободный.”
Лена усмехнулась. Мама бы не пропустила такое — всё про “здоровое”.
В окно кухни на втором этаже горел свет. Фигура мамы мелькала у плиты: точные, отрывистые движения, как у хирурга. Кто-то сидел за столом. Не разобрать кто.
Лена постояла, смотрела снизу вверх, пока дождь не начал затекать за ворот. Потом пошла к Зое Петровне.
Подъезд пах сыростью и хлоркой, половицы скрипели, будто приветствовали.
— О, Ленусь, а я как раз чай заварила! — оживилась соседка. — Заходи, обсохнешь.
— Ненадолго, — сказала Лена, будто оправдывалась.
На столе стояла банка варенья, хлеб, и какая-то старенькая кружка с отколотым ухом.
— Так что вы там с матерью не поделили, а? — Зоя Петровна заглянула через очки.
— Не поделили? Мы вроде и не делили. Она просто сказала — не приходить.
— Ну, может, ей неудобно. Гости, компания…
— А кто гости?
Соседка на секунду замялась, потом прошептала:
— Там вчера женщина была. Молодая, приличная такая. С коробкой тортов. С ней вместе мужчина — высокий, с седыми висками. Мама твоя с ними как с родными. Потом ужинали.
Лена почувствовала, как в груди что-то оборвалось.
— И что дальше?
— Да вроде всё. Тот мужчина потом уехал, а женщина осталась. Слышала, как смеялись до позднего.
Лена механически кивнула. Варенье на языке стало горьким.
Домой шла молча, не чувствуя ни мороси, ни холода. Только слова соседки звучали в голове: “как с родными”.
Утром собралась и всё-таки поехала — вроде просто “передать подарок”. Купила цветы, конфеты, будто извиняясь.
В лифте застряла — тот самый момент, когда замок заедает, и ты стоишь в тесноте, смотришь в тусклую лампочку и думаешь, куда тебя несёт жизнь.
Когда дверь открыла соседка сверху — та, что всегда жаловалась на запах жареной рыбы, — она удивлённо подняла брови:
— О, вас-то мама ждёт?
— Не думаю.
— Ну как же, она тут готовила с утра, гостей ждет.
Лена постучала. Никто не открыл. Ещё раз, громче. Потом толкнула дверь — приоткрыта.
В кухне пахло жареной курицей и свежим хлебом. На столе — салаты, пирог, тарелки ровно расставлены, как по линейке.
Из комнаты вышла мама. Без улыбки.
— Я же просила не приходить.
— Мам, я же ненадолго. Цветы вот.
— Поставь и уходи.
Лена замерла. Солнце, пробившись сквозь занавеску, упало прямо на мамино лицо — серое, уставшее, но упрямое.
— Почему, мам?
— Так надо. Не сейчас.
И вдруг из спальни вышла женщина. Та самая, молодая, аккуратная. В руках — чашка, в глазах — лёгкое замешательство.
Мама торопливо сжала губы:
— Познакомься… это… Марина.
Лена выдохнула через нос, как будто по лицу ударили воздухом.
— А я-то думала, у тебя никого нет.
— Так получилось. И, Лена… не устраивай сцену.
Мужской голос из комнаты добавил:
— Что случилось?
Лена обернулась. Мужчина стоял в дверях. Тот самый — седые виски, уверенный взгляд.
Мама сказала спокойно:
— Александр Георгиевич, это моя дочь.
На секунду комната застыла.
Он едва заметно кивнул.
А Лена — как будто шагнула назад. В голове мелькнуло: “Александр Георгиевич”. Но ведь именно таким именем двадцать лет назад называл мужа её покойный отец в старых разговорах — человек, из-за которого тогда всё и разрушилось.
Холод пошёл по спине. Мама отвела глаза.
И стало вдруг ясно — причина не в “усталости”, не в гостях. Совсем в другом.
Лена поставила цветы на стол, не глядя.
— Передай… поздравления. Я пойду.
Она вышла в коридор, шаги гулко отдавались в прихожей. Дома запахло чем-то пригоревшим — может, курица. Половицы под ней стонали, как будто от облегчения.
На лестнице дрожали руки.
Но когда она уже закрывала дверь подъезда, Зоя Петровна высунулась из окна и крикнула:
— Лен! Я не хотела говорить, но тот мужчина приходил к твоему отцу в больницу, перед самой смертью… Говорили, будто брат он ему. Родной!
Лена замерла, вцепившись в перила. Перед глазами запульсировало.
Брат? Родной?
И мать знала?
Морось впиталась в волосы, а сердце вдруг стало пустым и тяжёлым.
Она стояла посреди двора, не чувствуя ни ветра, ни холода. Только одна мысль билась в голове:
если всё правда — тогда кем для неё был отец?