— Хватит уже цокать! — голос Марины сорвался, хотя она старалась говорить спокойно. — Я с утра перед работой полы мыла, а ты опять про свои следы!
— Да потому что человек нормальный снимает сапоги у порога, — сквозь зубы процедила свекровь, кряхтя и поправляя халат. — Не разуваются в прихожей, грязь тащат по квартире, как будто не женщина, а... гость какой-то случайный.
Марина вытерла руки о фартук, посмотрела на кастрюлю с борщом — остывший, уже схватился тонкой плёнкой. Думала разогреть, но после этого разговора не хотелось. Всё внутри выстыло, как тот борщ.
— Хочешь — сама и разогревай, — бросила она и подошла к окну. Серое небо висело низко, слякоть на улице, грязь вместо снега. В подъезде, как обычно, тянуло сыростью, а в комнате за стеной гудела стиралка — сын стирал форму на физру.
Свекровь шумно отодвинула стул. — Я, между прочим, ради семьи тут живу. Не для того, чтобы на меня огрызались.
— Семья — это когда все живут, а не терпят, — ответила Марина и села на край дивана. Половицы под ней скрипнули.
Тонкая нитка терпения внутри, кажется, лопнула не сегодня — просто сегодня она услышала этот звук. Скрип. Как знак.
— Ой, нашлась умная. Тебя мой сын замуж взял, не ты его. Он домой пришёл с работы, а тут холод, борщ остывший, жена с настроением как в похоронном бюро. Так не живут!
— А как живут, по-твоему? — Марина повернулась к ней. — Чтоб я молчала, пока ты мне под руку бубнишь? Каждый день одно и то же.
Свекровь всплеснула руками. — Да если бы не я, вы бы уже развелись! Я вас держу как могу, а благодарности — ноль!
Марина поднялась. Говорить больше не могла. Её уставшие глаза скользнули по окну, по сушилке с детскими штанами, по старому ковру на стене. Всё до боли знакомое. Всё будто прилипло к ней — и чужое.
В дверь вошёл Андрей — опустил плечи, снял куртку. Знал, что дома — буря.
— Здравствуйте, мама, — буркнул. — Что опять?
— Спроси у своей жены, — вспыхнула свекровь, — ей уже всё не так, всё её раздражает. Людей не уважает.
— Я уважаю людей, — устало сказала Марина. — Только не тогда, когда они вытирают обо меня ноги.
— Да ты всю жизнь страдаешь комплексом недолюбленной! — тон свекрови стал ледяным, глаза — прищуром. — Думаешь, мы должны ходить на цыпочках?
Андрей опустился за стол, взял ложку. — Можно спокойно? Я с работы. Устал.
Марина усмехнулась — коротко, без звука. “Устал”. Она устала — от всего.
Когда они сидели втроём, кухня казалась теснее. Молчание звенело громче любого крика. На плите борщ уже кипел, поплыли пузырьки, но никто не притронулся.
— Я пойду, — тихо сказала Марина. — Проветрюсь.
Она накинула куртку и вышла. На лестнице пахло хлоркой — уборщица снова прошлась с утра. В воздухе стояла влага.
На улице — промозглый холод и серое небо. Марина свернула к аптеке, но не за лекарствами. Просто нужно было куда-то идти.
Десять лет под одной крышей. Десять лет притворства. Десять лет, где каждый день — одинаков: утром она чистит картошку, вечером терпит упрёки. Андрей всегда посередине — ни за кого, ни против.
Когда она вернулась, свекровь уже сидела перед телевизором. Шёл сериал — привычный фон.
— Я борщ выбросила, — спокойно сказала Марина. — Всё равно остыл.
— Куда выбросила?! — вскрикнула старуха. — Там же кастрюля почти полная! Люди голодают, а ты!
— Пусть голодают без меня, — равнодушно сказала Марина. — Я больше не повар тут.
Свекровь вскочила, пальцы дрожали. — Ты что, с ума сошла?!
Марина сняла фартук и положила на стол. — Нет. Просто хватит.
В дверях снова появился Андрей, держа телефон.
— Мам, садись, не заводись. Лена звонила, у них машина не завелась — завтра к нам заедут.
Марина повернулась к нему. — Лена?
— Сестра моя, — спокойно ответил он. — Ты же помнишь, она хотела нам гости приехать. С детьми.
— Прекрасно. Ещё и она. Полный комплект.
Свекровь самодовольно кивнула:
— Вот и хорошо, хоть дом оживёт, а то сидим как в морге.
Марина больше не ответила. Вечером она сидела в комнате, слушала, как свекровь по телефону шепчет что-то кому-то — наверняка Лене. Говорила быстро, возбуждённо:
— Да, пусть приедет. А то эта совсем с катушек. Сама не своя…
Марина сжала кулаки. Захотелось просто уехать. Хоть на дачу. Хоть куда. Только не слышать.
Поздно вечером Андрей зашёл в комнату.
— Что ты такая? Опять сцена? — спросил он, не глядя.
Она молчала.
Он лёг рядом, пахло табаком и холодным воздухом.
— Мама старая, ей тяжело. Потерпи. — произнёс он тихо.
— А я не старая, мне не тяжело? — Марина отвернулась к стене.
Утром всё повторилось. Одни и те же движения, слова, звуки. Только настроение стало плотнее, как туман за окном.
А к обеду всё случилось.
Свекровь громко проворчала что-то насчёт “нечистых полов” и “лени молодых”. Потом пошла на балкон — куртка Марины висела рядом с Андреевой. Она зачем-то тронула её, рука задела карман, и оттуда выпала бумажка.
Записка. Марина заметила.
— Что это? — тон свекрови был подозрительным.
— Моя, — коротко ответила Марина, но было поздно. Старуха уже развернула листок. Читала, щурясь. Губы шевелились.
Потом медленно подняла глаза.
— Это что? Ты квартиру смотришь? — почти крикнула она. — Ты собралась съезжать? Без сына, без семьи?
Марина подошла ближе.
— Собираюсь.
Молчание. Только стиральная машина за стеной гудела и шипела.
— Вот это новость, — сказала свекровь с нажимом. — Значит, я тебе мешаю? Я, старая, мешаю?
— Да.
Слова вышли спокойно. Не громко — но каждое будто удар.
— Ну тогда иди, — злобно бросила она. — И дверь не хлопай.
Марина вдруг улыбнулась.
— Нет. Это ты уйдёшь. Я устала быть гостьей в этой квартире. Поживи у Лены.
Свекровь побледнела.
— Что ты сказала?
— То, что услышала. — Голос спокойный, ровный. — Чемодан тебе собрать?
Секунда тишины. Потом звон упавшей ложки.
Андрей, стоявший в дверях, не поверил ушам.
— Ты что творишь, Марин? Маму куда?
Она посмотрела на него прямо, без слёз.
— Меня ты не слышишь. Может, теперь хоть услышишь.
Последние слова зависли в воздухе.
Свекровь выпрямилась, пошла к комнате, стуча тапками.
А Марина стояла, глядя в окно. Снег наконец падал — редкий, липкий, первый.
Она выдохнула, как будто впервые вдохнула воздух.
И тут раздался звук. Тихий стук в дверь.
А потом дрожащий шёпот Андрея:
— Марин… ты должна это видеть.
Она обернулась, не понимая. В его руках — телефон с раскрытым сообщением.
Её губы побелели, когда она прочла первую строчку.
Читать 2 часть>>>