— Вы опять с ночёвкой? — голос Галины дрогнул. — Я ж говорила, мне завтра к врачу рано утром.
— Ну а что, мы тихонько! — засмеялась невестка, скидывая сапоги прямо на коврик. — Тебе же не мешаем.
— Тихонько... — повторила Галина и посмотрела на гору пакетов у двери. Пакеты расползались, как вода из дырявого ведра — всё по дому.
Она с утра вымыла полы, подмела, протёрла пыль, даже шторы сняла — готовилась к спокойному вечеру. Но едва чайник зашипел, как раздался звонок: сын с Ириной и мальчишками. Без предупреждения, как обычно.
— Мам, ты ж не против? Мы тут на пару дней, Даню в бассейн завтра, а у вас ближе.
— А я где лечиться буду? — чуть громче, чем следовало, произнесла она.
— Ну мам, чего ты... Неужели так сложно пару ночей перетерпеть? У тебя ж простор!
“Простор...” — усмехнулась Галина про себя. Простор этот состоял из старого дивана, на котором уже не раз спал их младший, и кухни, где едва помещался стол. Простор, конечно.
Она отошла к окну. Снаружи промозглая темнота, слякоть на дороге. На стекле плясали блики от фонаря. Даня тащил пакет с игрушками, Лёшка уже успел поставить грязные сапоги прямо на половик.
— Брюки снимите хотя бы, — устало сказала Галина, — мокрые же.
Ирина сделала вид, что не услышала.
— Мам, у тебя случайно картошка не варёная осталась? Мы с дороги ничего не ели.
Галина открыла холодильник: три котлеты и кастрюля вчерашнего супа. Хотела завтра разогреть — после больницы, для себя.
— Есть, но немного.
— Мы скромно, мам, не переживай. — Ирина уже достала тарелки, ставила шумно, не глядя.
Супа хватило только на взрослых. Мальчишки хлюпали ложками, шутили, хлеб крошился на стол.
Галина смотрела, как они едят, и ощущала, как внутри загорается лёгкое раздражение. Даже не злость — тоска какая‑то. Она вроде и рада — семья, дети, шум. Но в груди зудит мысль: "Сколько можно-то?"
Поздним вечером сын уселся на диван.
— Мам, а у тебя розетка возле кровати работает? Нам бы зарядку включить.
— Работает.
— Тогда я тут с Иркой полежу, а пацаны пусть в комнате твоей.
Она застыла.
— В моей?
— Мам, ну а что... Мы ненадолго. Ты же у нас святая душа, не обидишь.
Святая душа... Словно приговор. Всё списывают на мягкость.
Галина молча пошла на кухню. Тихо, чтобы не услышали. Села за стол, положила руки на плитку стола — холодную, потрескавшуюся.
Кран снова подкапывал, раздражающе равномерно. Кап… кап… кап…
Она вспомнила, как три месяца назад тоже "ненадолго" приезжали. Потом оказалось — на неделю. Её кастрюли, бельё, её постель — всё перемешалось с их вещами. Уходили, даже спасибо не сказали: «Нам пора, а ты не скучай, мам».
В коридоре снова зашлёпали босые ноги.
— Ба, а мультики можно? — спросил Даня.
— Уже поздно, завтра включишь.
— Но мы спать не хотим! — закричал он, топнув ногой.
— Даня, — сказала Галина тихо, но с нажимом, — я сказала нет.
Он замер, удивлённый. А потом побежал к матери:
— Мам, а бабушка сердитая!
Из комнаты вышла Ирина, закутанная в халат.
— Галочка, ну ты чего, ребёнок же…
— Поздно уже, — спокойно, но жёстко ответила она, — девятый час. Я завтра к врачу.
— Ну ты прям как будто нам тут тесно. — Ирина усмехнулась. — Мы же не чужие.
Галина ничего не ответила. Пошла в прихожую, стала закрывать форточку. Скрипнула петля.
Она знала — если сейчас что-то скажет, вспыхнет спор. Лучше промолчать.
Но ночью, когда шум телевизора стих, и дом замер, она проснулась от скрипа половиц. Вышла и увидела — Ирина роется в шкафу.
— Ира?
— Я просто покрывало беру, твои-то все тонкие. Замёрзла.
— Можно было спросить.
— Боже, Галочка, не придирайся, честно!
Галина молча вернулась, лёгла и долго смотрела в потолок. За стеной кто-то зевнул, кто-то храпел. Её дом больше не принадлежал ей.
Утром она встала раньше всех. Тишина, только кот метался у двери. Сварила кофе, потом передумала — он остыл.
На кухне опять горы посуды, на подоконнике пятно от чая.
Она взяла ветошь, начала тереть.
Всё внутри кипело. Молча. Без слов.
Когда сын проснулся, попросил:
— Мам, у тебя огурцы солёные остались? Мы к завтраку.
— Есть.
— О, супер! И кофеёк налей, а то я что-то не проснулся.
Она повернулась к нему, подняла взгляд — спокойный, холодный.
— Знаешь, Серёжа, я устала.
— От чего, мам? Мы ж помогаем, наоборот.
— От этого “наоборот”. От того, что я тут — как прислуга.
Он смутился, потом усмехнулся:
— Ну мам, да ладно тебе, трагедию из мухи.
Начало дрожать что-то в груди. За столько лет ни разу он не услышал от неё жёсткого слова. Даже когда забывал день рождения, когда целыми неделями не звонил.
А тут — стоит перед ней, взрослый мужик, и всё тот же мальчик, уверенный, что мама пододвинет тарелку и простит.
Она отошла, поставила сковородку на плиту. Масло брызнуло.
— Ешьте, потом уезжайте.
— Как уезжайте? Мы ж до послезавтра! — Ирина выскочила в кухню, волосы в беспорядке.
— К себе домой езжайте, — Галина вытерла руки полотенцем. — Мы не база отдыха.
Сын хотел что-то сказать, но не успел. Она резко открыла окно — холодный воздух влетел в кухню.
— Мам, ты чего... окно закрой!
— Пусть подует. Может, вас проветрит.
Она стояла прямо, впервые без привычной вины. В глазах — память всех прошлых лет: дежурств, стирок, ночных тревог.
Дети плакали, Ирина собирала сумки, гремела посудой.
Серёжа суетился, оправдывался — “мам, ну ты чего, мы ж просто...”。
Но Галина не слушала. Смотрела, как они натягивают куртки, как застёгиваются молнии, как дверь закрывается за ними.
Тишина. Только чайник тихо подрагивал на плите.
Она села. Сначала почувствовала пустоту, потом — лёгкость. Непривычную.
В квартире опять было тихо. Даже кот притих.
Но стоило ей перевести дыхание, как зазвонил телефон.
"Серёжа" — высветилось на экране. Она не ответила. Пусть подождёт.
Через минуту снова звонок.
И опять.
На четвёртый раз Галина сняла трубку.
— Мам, ты не поверишь… — голос у сына дрожал. — У нас... тут такое случилось…
Галина замерла, пальцы сжались на телефоне.
— Что случилось, Серёж?
Он запнулся, тяжело дышал.
— Мы… Только что… — за стеной что-то зашипело, чайник забурлил. — Мам, ты лучше присядь.
Читать 2 часть>>>