Он появился в тот день, когда воздух, прозрачный и звонкий, как тонкое стекло, казалось, треснул от зноя. Мы с матерью гостили в имении тётушки Лидии под Грасом. Я, двенадцатилетний пленник скуки и кипарисовых теней, изнывал от безделья, вычерчивая в блокноте причудливые крылья несуществующих бабочек.
И вот он приехал — Фернандо, дальний родственник из какой-то прибалтийской ветви. Первое, что я отметил — его руки. Необычайно бледные, с длинными, чуть искривлёнными пальцами, которые, даже будучи неподвижными, словно продолжали что-то лепить в воздухе, перебирать невидимые чётки. Он носил старомодный светло-серый костюм, и от него, даже на солнцепёке, веяло лёгкой прохладой, будто от мраморной статуи, лишь на минуту сошедшей с пьедестала.
Голос его был тих, почти шёпот, но каждое слово обладало странной, отчётливой весомостью, как отполированный речной камень. Он говорил на четырёх языках, перемешивая их с лёгкой, почти кощунственной грацией, и это смешение рождало новую, приватную речь, понятную только ему да, отчасти, мне. Ибо я, затаив дыхание, слушал его, сидя на каменной ступеньке террасы.
Он был энтомологом. Но не коллекционером-убийцей, накалывающим булавочкой хрупкие жизни. Нет. Он был… биографом крылатых созданий. Он рассказывал о бабочках так, как будто это были изгнанные принцы, шпионы, художники-абстракционисты. «Взгляни-ка, — говорил он, указывая пальцем с идеально овальным ногтем на порхающую над лавандой Melitaea cinxia, — эта мадемуазель носит на своих крыльях точную карту старого сада, где она родилась гусеницей. Вот здесь, видишь, аллея тополей, а это — тень от фонтана». И я, к изумлению своему, действительно начинал видеть не просто узор, а целый ландшафт, зашифрованный в оранжево-чёрной симфонии.
Однажды после полудня, когда мир раскалился добела и застыл, он взял меня с собой на склон холма. «Сейчас, — прошептал он, — происходит таинство. Iphiclides podalirius — парусник. Смотри». Он не ловил её. Он лишь опустился на корточки, и бабочка, большая, призрачно-белая с чёрными мазками и синими лунками у хвостов, спустя минуту трепетания села ему на палец. Она сложила крылья, и тогда они стали тончайшим опаловым листком, слегка дрожащим от внутреннего пульса. Я смотрел на это чудо доверия, на бледный палец Фернандо, который казался теперь не частью тела, а изящным постаментом для живого сокровища. В ту секунду я понял, что существует иная, более высокая форма обладания — невладение. И сердце моё сжалось от восторга и щемящей грусти.
Но главное откровение случилось вечером, в библиотеке. Тётушка и мать играли в пикет. Фернандо подошёл к полке, вынул томик Гёте и, листая его, нашёл засушенный цветок. Не бабочку — простенький полевой цветок, бесформенный от времени. Он поднёс его к свету лампы, и тень лепестков упала на его высокий лоб.
«Вот видишь, — сказал он, обращаясь ко мне, но глядя сквозь цветок в пространство, — память — самый ненадёжный художник. Она не хранит суть, лишь случайный сосуд, в котором эта суть когда-то плавала. Этот цветок… он пах мёдом и пылью дороги, ведущей к морю. А моря того, возможно, уже нет. Оно высохло, ушло в подземные пещеры, оставив после себя лишь этот аромат, запертый в бумажной тюрьме. Мы все, мой мальчик, храним такие засушенные моря».
На следующее утро Фернандо уехал. Никаких прощальных слов, подарков, обещаний написать. Он растворился так же внезапно, как и появился, оставив после себя вакуум, наполненный звонкой тишиной. Я больше никогда его не видел.
Прошли годы. Я стал тем, кем стал. И вот недавно, разбирая старые книги, я наткнулся на тот самый блокнот с рисунками крыльев. Между страниц, пыльным лепестком, лежала карточка с его именем: Фернандо фон Н.. Я поднёс её к носу, вдыхая запах старой бумаги. И тут, о чудо, о наваждение, о дар его чародейства! Я не почувствовал ни пыли, ни затхлости. Нет. Я уловил, чистый и ясный, запах мёда. И пыли на дороге. И далёкого, несуществующего моря. И я понял, что он не просто уехал тогда. Он методично, своим бледным пальцем, стёр сам себя из видимого мира, превратив в аромат, в отсвет, в память о памяти — в идеальную, неуловимую бабочку, парящую теперь в прозрачном воздухе моего прошлого. И я поймал его. Не булавкой, а сетью из времени. И выпустить уже не могу.