Девяностые в России — это не «лихие» в бытовом смысле, а системно неоформленные. Страна резко перешла к рыночной экономике, не создав для неё ни защитных механизмов, ни устойчивых правил. Бизнес возникал стремительно, но существовал в состоянии постоянной угрозы. Владеть предприятием означало ежедневно подтверждать это владение — не столько документами, сколько возможностью защитить себя от давления.
Закон в тот период был скорее декорацией. Судебные решения можно было изменить, реестры — переписать, а силовые структуры — использовать как аргумент. Поэтому собственность перестала быть юридическим фактом и стала балансом влияний. Пока баланс держался — бизнес существовал. Как только нарушался — актив переходил к тому, кто оказался сильнее.
Все помнят фразу экс-президента России Бориса Ельцина:
«Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить»
Так вот эта фраза подходит не только к регионам, где были популярны сепаратисткие идеи, но и к заводам, предприятиям, компаниям. Бизнесу (как малому, так и крупному) резко понадобилась «крыша», чтобы защищаться от таких же бандитов.
Приватизация как точка невозврата
Формально приватизация задумывалась как переход государственной экономики в частные руки. Фактически она стала крупнейшим перераспределением собственности в современной истории России. Особенно показательной оказалась схема «кредиты под залог акций», когда государство, испытывая острую нехватку денег, передавало контроль над стратегическими предприятиями в обмен на краткосрочные займы.
Так контроль над компанией ЮКОС оказался у Михаила Ходорковского. В момент сделки это не воспринималось как нечто исключительное — подобных историй было много. Но именно ЮКОС стал символом эпохи, в которой гигантская нефтяная империя могла быть получена за сумму, несоизмеримую с ее реальной стоимостью. Тогда казалось, что главное — оказаться в нужном месте и в нужное время, а вопросы легитимности можно будет решить позже.
Похожая логика действовала и в истории Сибнефть, перешедшей под контроль Романа Абрамовича и Бориса Березовского. Эти сделки были не столько про бизнес-стратегию, сколько про доступ к власти и политическим решениям. Нефтяные активы в 90-е означали не просто прибыль — они означали защиту, влияние и возможность играть по собственным правилам.
Продлилась их нефтяная игла конечно не так долго, как им хотелось, но капитал для своих детей, внуков и правнуков они обеспечили. Жаль лишь у Ромы Абрамовича Челси забрали. Хороший был клуб и без шейхов.
Алюминиевые войны
В начале 1990-х алюминиевые заводы оказались в уникальной позиции. Они были огромными, стратегическими, но при этом практически бесхозными. Государство формально владело ими, но реально не управляло. Денег на сырье и зарплаты не было, экспорт не был налажен, директоры выживали как могли. В этот момент алюминий стал идеальной добычей: завод можно было взять под контроль быстро, а прибыль начинала течь почти сразу.
Братский алюминиевый завод: смена власти через охрану
Братск стал одним из самых показательных кейсов. В середине 90-х завод оказался втянут в конфликт между прежним руководством, региональными элитами и структурами, связанными с экспортом алюминия. Контроль над заводом означал контроль над поставками и валютной выручкой.
В 1994–1995 годах на территорию предприятия заходят частные охранные структуры, напрямую аффилированные с новыми «партнерами» завода. Административные корпуса фактически блокируются. Старое руководство вытесняется — сначала через суды, затем физически. Несколько менеджеров, связанных с прежними схемами экспорта, погибают "при невыясненных обстоятельствах". Формально расследования велись, но до суда дела не доходили.
После этого завод начинает работать по новым контрактам, а финансовые потоки уходят через трейдеров, связанных с Trans-World Group.
Красноярский алюминиевый завод: убийство как элемент переговоров
История Красноярска была еще жестче. В 1990-е годы завод оказался в центре конфликта между несколькими группами влияния — от местных криминальных структур до федеральных бизнес-интересов. Руководство предприятия менялось неоднократно, причём не в результате собраний акционеров, а после силового давления.
В 1994–1996 годах были убиты несколько предпринимателей и посредников, связанных с поставками глинозема и экспортом алюминия. Эти убийства не были случайными: каждый эпизод совпадал с попыткой перераспределения контрактов или смены управляющей команды. После очередного убийства контроль над экспортом снова переходил к другой группе. В Красноярске стало очевидно: убийство перестало быть исключением. Оно стало аргументом в споре о том, кто управляет заводом.
Trans-World Group: контроль без формального владения
TWG — ключевая фигура алюминиевых войн. Группа не стремилась формально покупать заводы. Это было слишком рискованно. Вместо этого она брала под контроль самое важное: сырье и экспорт.
Заводы, подписывая договоры с TWG, фактически теряли самостоятельность. Без глинозема производство останавливалось, без экспортных каналов алюминий превращался в бесполезный металл. Любая попытка разорвать отношения приводила к немедленному кризису — а иногда (почти всегда) и к физическому давлению на руководство.
Именно поэтому вокруг заводов появлялись вооруженные охраны, частные «службы безопасности» и постоянные конфликты. Формально это были хозяйственные споры. Реально — борьба за контроль над валютными потоками.
Почему именно алюминий стал самым кровавым бизнесом
В отличие от нефти или газа, алюминий не требовал долгих инвестиций. Его можно было продать сразу. Деньги приходили быстро, а значит — быстро можно было оплатить охрану, юристов, «решение вопросов». Это делало отрасль особенно привлекательной для криминальных структур, которые не думали в горизонте лет.
К концу 90-х стало ясно, что бесконечная война разрушает саму отрасль. Именно тогда начинается консолидация активов и постепенное вытеснение криминальных игроков. Одним из тех, кто сумел воспользоваться этим моментом, стал Олег Дерипаска, который начал собирать алюминиевые заводы в единую вертикаль.
Банки и долги как инструмент захвата
Если алюминиевые войны были громкими и кровавыми, то банковские захваты происходили тише — но от этого не менее разрушительно. Здесь не нужно было охраны с автоматами и штурма заводских проходных. Достаточно было кредита, подписи под договором и одного письма с формулировкой «в связи с изменением условий».
В 90-е годы бизнес почти не мог существовать без заёмных денег. Инфляция съедала оборотные средства, расчёты с контрагентами затягивались на месяцы, государство не платило. Кредит становился не инструментом роста, а условием выживания. И именно это делало предпринимателей уязвимыми.
Инкомбанк
Владимир Виноградов
Инкомбанк в середине 90-х был одним из крупнейших частных банков страны. Через него проходили деньги крупных предприятий, торговых домов, региональных компаний. Формально банк выглядел как универсальный финансовый партнер, но на практике его кредитная политика всё чаще превращалась в инструмент контроля.
Схема была типичной для того времени. Компания получала кредит под залог акций или имущества — часто на крайне жестких условиях, которые в момент подписания казались формальностью. Затем следовало ухудшение макроэкономической ситуации или искусственно созданный кассовый разрыв. Банк требовал досрочного погашения. Выполнить это требование было невозможно.
Дальше включалась юридическая машина. Судебные решения, арест активов, переход залогов в собственность аффилированных структур. Формально всё происходило в рамках закона. Фактически — бизнес переходил под контроль тех, кто изначально проектировал эту долговую ловушку.
Крах Инкомбанка в 1998 году вскрыл масштаб проблемы: сотни компаний оказались втянуты в цепочку обязательств, из которой не было выхода. Многие потеряли активы еще до официального банкротства банка.
МЕНАТЕП
Михаил Ходорковский
Банк МЕНАТЕП стал примером более «интеллектуального» использования финансовых инструментов. Он активно кредитовал промышленные предприятия, параллельно входя в их капитал. Кредит здесь редко был просто деньгами — он становился входным билетом в управление.
Предприятия, зависимые от оборотного финансирования, постепенно теряли самостоятельность. Представители банка входили в советы директоров, контролировали расчёты, влияли на стратегические решения. В какой-то момент формальный владелец обнаруживал, что ключевые решения принимаются без него.
Важно, что внешне всё выглядело цивилизованно. Никаких штурмов, никаких скандалов. Но результат был тем же — потеря контроля.
СБС-Агро
СБС-Агро был одним из крупнейших банков, работавших с аграрным сектором и региональным бизнесом. Его крах в 1998 году стал катастрофой для тысяч предприятий. Но ещедо дефолта банк активно использовал кредитную зависимость клиентов.
Многие региональные компании брали займы под будущий урожай, недвижимость, оборудование. При первых признаках кризиса условия менялись, требования ужесточались, а залоги переходили под контроль структур, связанных с банком или его партнерами. Для малого и среднего бизнеса это означало фактическую ликвидацию без шанса на восстановление.
Почему банковские захваты были особенно эффективны
В отличие от силовых сценариев, финансовые захваты не вызывали общественного резонанса. Не было стрельбы, не было громких заголовков. Всё происходило «по бумагам». Именно поэтому сопротивляться было почти невозможно. Бизнесмен мог быть прав морально, но юридически — проигрывал всё.
К тому же банки обладали тем, чего не было у криминальных структур: доступом к государственным регуляторам, судам, финансовым потокам. Это делало их особенно опасными игроками в условиях слабого права.
Наследие долговых войн
Банковские захваты 90-х научили российский бизнес главному: кредит — это не нейтральный инструмент. Это потенциальный рычаг давления. Именно поэтому в 2000-е предприниматели начали массово уходить от заемного финансирования, а контроль над банками стал вопросом национальной безопасности.
Истории Инкомбанка, МЕНАТЕПа и СБС-Агро показали, что бизнес можно отнять и без насилия. Достаточно долга, подписи и одного судебного решения. И в этом смысле банковские войны 90-х были не менее жестокими, чем алюминиевые — просто их жертвы исчезали тихо, без звука выстрелов.
Как в этой системе выживали
Со временем хаос начал приобретать внутреннюю логику. Деньги перестали быть просто средством накопления — они стали способом обеспечить безопасность. Власть, в свою очередь, превратилась в главный актив, потому что именно она позволяла не доказывать своё право на собственность. Тот, у кого были ресурсы и доступ к нужным людям, мог чувствовать себя относительно защищённым. Остальные — нет.
В этих условиях собственность воспринималась не как право, а как временная договорённость. Не с законом, а с конкретными группами влияния. И пока эта договорённость соблюдалась, бизнес существовал. Нарушалась — и актив переходил к другому владельцу.
Наследие девяностых
История захватов бизнеса в 90-е — это не набор криминальных баек и не романтика «дикого капитализма». Это момент, когда в России сформировалась особая модель отношения к собственности, власти и деньгам. Модель, в которой экономический успех был неотделим от политического веса, а безопасность — от близости к центрам принятия решений.
Именно поэтому 90-е до сих пор остаются ключом к пониманию современной российской экономики. Многие структуры, правила и страхи, с которыми бизнес живет сегодня, родились тогда — в эпоху, когда бизнес не покупали и не продавали в привычном смысле, а отнимали и удерживали, пока хватало сил.