Степаныч первым нарушил этот гипнотический покой. Старый проводник не проронил ни слова. Он отшвырнул в сторону свою палку, с тихим скрипом суставов нагнулся и начал методично собирать охапки лапника — сухого, рыжего, пахнущего смолой. Его движения были лишены суеты. Он подошёл к Михалычу и начал укрывать его, как укрывают тело перед долгой зимой. Сначала ноги, потом торс, осторожно положил ветки на плечи. Это не было утепление. Это был обряд — укрывание стража на его последнем посту: чтобы не мёрз, чтобы слился с лесом, стал его частью, невидимым и вечным. Таисия чувствовала, как слёзы замерзают у неё на щеках от невыразимой тяжести увиденного. Это была не жертва, а уплата долга. Толик стоял, сжав кулаки так, что кости побелели. Он смотрел на Михалыча, и в его взгляде бушевала яростная, беспомощная ярость против всего мира, который доводит честных людей до такого выбора. — Прощай, хранитель, — хрипло прошептал Толик, и слова повисли в воздухе, не смея его потревожить. — Спи спокойно,
Публикация доступна с подпиской
Премиум