— Галстук где? Я тебя спрашиваю, Люда, где этот чертов синий галстук? Ты специально его спрятала, чтобы я как пугало пошел?
Геннадий носился по узкой прихожей, сшибая плечами вешалку. В одной руке — ботинок, в другой — расческа. Лицо красное, потное, глаза бегают. Нервничает. Всегда он перед этими своими сборищами нервничает, будто не бухгалтерский отчет сдавать идет, а на смотр женихов.
Людмила молча вышла из кухни, вытирая руки вафельным полотенцем. Спокойно подошла к шкафу, отодвинула висящий на плечиках пиджак. Синий галстук висел ровно там, где и всегда. На перекладине.
— Вот же, Гена. Перед носом.
— А… — он на секунду сбился с ритма, выхватил шелковую полоску. — Могла бы и погладить заранее. Вечно у тебя всё в последний момент.
Людмила только вздохнула. Погладила она его. И рубашку накрахмалила так, что она хрустела, как первый снег. И брюки со стрелками, о которые порезаться можно. Но спорить сейчас — себе дороже. У Гены «ответственный день». Корпоратив. Годовой отчет сдали, премию получили, теперь гуляют.
— Ты, главное, не звони мне, — буркнул муж, завязывая узел перед зеркалом. Втянул живот, расправил плечи. На секунду в отражении мелькнул не потасканный жизнью пятидесятилетний мужик с лысиной, а вполне себе орел. — У нас там формат строгий. Без жен, без лишних звонков. Шеф не любит, когда семейные дрязги в процесс вмешиваются.
— Да какие дрязги, Ген? — тихо спросила Люда, подавая ему ложку для обуви. — Я просто узнать хотела, во сколько ждать. Ужин греть или…
— Или! — перебил он. — Не жди. Будем сидеть узким кругом, обсуждать стратегию на следующий год. Это работа, Люда, работа! Тебе не понять, ты дальше своей поликлиники носа не суешь. Всё, я побежал. Такси у подъезда счетчик мотает!
Он ничтожество воздух где-то в районе её уха, обдал запахом дорогого парфюма — того самого, что она подарила ему на юбилей, сэкономив на зимних сапогах, — и вылетел за дверь. Хлопнула тяжелая железная створка.
Людмила осталась стоять в тишине. В прихожей еще витал запах его одеколона, смешанный с запахом старой обуви и пыли. Она посмотрела на свои руки — кожа сухая, обветренная, ногти коротко острижены. Медсестра. Что с неё взять? «Не понять тебе». Конечно. Где уж нам, сирым.
Она поплелась на кухню. Там, на столе, среди крошек от утреннего бутерброда, сиротливо лежала папка. Синяя, пластиковая.
Сердце у Люды екнуло.
— Господи, — выдохнула она вслух.
Флешка. И распечатки. Те самые «тезисы для тоста», которые Гена сочинял три вечера подряд. Он же вызубрить не мог, память дырявая стала. Сказал: «Я там речь толкну, Иван Андреевич обалдеет, сразу меня замом сделает». Ходил, бубнил по квартире: «Уважаемые коллеги, в этот знаменательный час…»
И забыл.
Людмила схватила папку. Открыла. Точно. Листы, исчерканные его рукой. И флешка с презентацией «Итоги года», которую он должен был фоном пустить. Без этого он там не орел, а мокрая курица. Опозорится. Иван Андреевич таких ошибок не прощает.
На часах — 17:40. Начало в шесть.
— Убьет ведь, если не привезу, — прошептала Люда. — Скажет: видела и промолчала. Специально подставила.
Она заметалась. Накинула пуховик — старый, темно-синий, еще крепкий, но уже не модный. Шапку натянула поглубже, чтобы седину у корней не видно было (краситься собиралась в выходные). Схватила сапоги.
И тут началось.
Молния на левом сапоге, которая заедала уже неделю, встала намертво. Собачка дернулась и отлетела, звякнув о кафель пола. Сапог раскрыл хищную пасть, показывая меховое нутро.
— Да чтоб тебя! — в сердцах крикнула Люда. Слезы брызнули из глаз. Обидно стало так, что хоть вой.
Искать другие? В осенних холодно, на улице минус пятнадцать, ветер такой, что провода гудят. Но делать нечего. Влезла в ботинки, которые на дачу носила. Страшненькие, зато теплые и надеваются быстро. Схватила папку, сумочку — и бегом.
На улице было мерзко. Декабрь в этом году выдался злой, бесснежный, но ледяной. Ветер швырял в лицо колючую крупу, под ногами — каток. Дворники соль рассыпали, и теперь эта грязная жижа чавкала под подошвами, разъедая обувь.
Такси вызвать? Приложение показало «Повышенный спрос» и цену в восемьсот рублей. У Люды в кошельке — тысяча до зарплаты. Гена денег не оставил, сказал: «В холодильнике суп есть».
— На автобусе доеду, — решила она. — Три остановки, там на метро. Успею.
Автобус полз, как сонная муха. В салоне пахло мокрой шерстью, перегаром и чьим-то дешевым пирожком с луком. Люду зажали между грузной теткой с сумками и поручнем. Папка жгла руки. Она представляла, как Гена обрадуется. Скажет: «Ну, Люська! Спасительница!». Может, даже улыбнется по-человечески, как раньше, лет двадцать назад. Когда они еще в общежитии жили и одну котлету на двоих делили.
«Ресторан «Золотой павлин», — вспомнила она название. Гена крутился перед зеркалом и повторял это название с придыханием. Элитное место.
До метро добралась вся взмыленная. В подземке душно, народу — тьма. Все бегут, толкаются, у всех свои корпоративы, подарки, елки. Одна она — в дачных ботинках и с чужой папкой, как гонец с дурной вестью.
Вышла на нужной станции. Ветер тут, в центре, был еще злее. Он гулял между высотками, пробирая до костей. Ресторан сверкал огнями метров через триста. Огромные витрины, гирлянды, у входа — лакей в ливрее. Или швейцар? Как их теперь называют?
Люда остановилась за углом, чтобы отдышаться. Посмотрела на свое отражение в темном стекле витрины магазина одежды.
Из стекла на неё смотрела тетка. Не женщина, а именно тетка. Пуховик мешком, шапка набок съехала, лицо красное от ветра, в руках — потертая сумка. А там, за дверями «Золотого павлина», — дамы в вечерних платьях, музыка, шампанское.
— Куда ты прешься? — спросила она сама себя. — Позвони ему. Пусть выйдет.
Она достала телефон. Набрала. «Абонент временно недоступен».
Конечно. Он же сказал: «Без звонков». Отключил. Или связь в подвальном помещении не ловит.
Придется идти.
Швейцар смерил её взглядом, полным профессионального презрения.
— Вы к кому, гражданочка? Доставка с черного входа.
— Я не доставка, — голос у Люды дрогнул, но она выпрямилась. — Я к мужу. Он документы забыл. Геннадий Петрович Воронов. Компания «СтройИнвест».
Швейцар хмыкнул, но внутрь пустил.
— В гардеробе разденьтесь. Они в банкетном зале, на втором этаже.
В холле было тепло и пахло хвоей, мандаринами и чем-то неуловимо дорогим. Люда стянула пуховик, оставшись в своем будничном свитере и брюках. Дачные ботинки на мраморном полу смотрелись как грязное пятно на картине Рафаэля. Гардеробщик брезгливо принял куртку двумя пальцами.
— Я быстро, — оправдывалась она. — Только отдам и уйду.
Она поднялась по широкой лестнице, устланной ковром. Музыка становилась громче. Играло что-то джазовое, легкое. Слышался гул голосов, смех, звон бокалов.
Зал был огромен. Люстры сияли хрусталем. Столы ломились от закусок. Люда прижалась к колонне, обшитой бархатом, стараясь не отсвечивать. Глаза искали Гену.
Вон он.
В центре зала, за главным столом. Сидит рядом с шефом, тем самым Иваном Андреевичем. Гена раскраснелся, галстук (тот самый, синий) чуть ослабил. В одной руке бокал, другой активно жестикулирует. Рядом с ним сидят две женщины. Молодые, лет по тридцать. Яркие, с укладками, в платьях с открытыми плечами. Смеются, заглядывают ему в рот.
Люда невольно улыбнулась. Ну вот, всё у него хорошо. Зря боялась. Сейчас подойдет тихонько, сунет папку, он обрадуется...
Она сделала шаг вперед, но тут музыка стихла. Ведущий объявил паузу, и гул голосов стал тише. Гена говорил громко, уверенно, явно наслаждаясь вниманием соседок. Люда оказалась достаточно близко, чтобы слышать. Между ними было всего метров пять и кадка с пальмой.
— ...Геннадий Петрович, ну как вы всё успеваете? — ворковала брюнетка справа. — И отчеты идеальные, и в командировки мотаетесь, и выглядите всегда с иголочки. Секрет фирмы?
Гена картинно вздохнул. Сделал скорбное лицо. Поставил бокал на стол.
— Какой там секрет, Леночка... Это не секрет, это крест. Мой тяжкий крест. Работа — это моё единственное спасение. Домой идти не хочется, вот и сижу в офисе до ночи.
Люда замерла. Папка в руках стала тяжелой, как могильная плита. «Домой идти не хочется»?
— А что так? — спросила вторая, блондинка. — Жена пилит?
В компании раздался смешок.
— Если бы пилила, — Гена понизил голос, но в наступившей тишине каждое слово падало, как камень в колодец. — Пила — это инструмент полезный. А у меня... Эх. Беда у меня, девочки. Трагедия, о которой я молчу, чтобы жалость не вызывать.
Он выдержал паузу. Театральную, мхатовскую паузу. Люда почувствовала, как холодок ползет по спине, страшнее того уличного ветра.
— Больна она у меня, — сказал Гена трагическим шепотом, который слышало полстола. — Головой. Уже третий год. Сначала просто забывала вещи, а теперь... Агрессия. Неузнавание.
— Да вы что?! — ахнула Леночка. — Такая молодая же еще должна быть?
— Возраст не щадит, — Гена махнул рукой. — Представляете, прихожу домой — а там погром. Обои оборваны, еда на полу. Она кричит, не узнает меня, кидается с кулаками. Я, здоровый мужик, вынужден запираться в ванной. Вчера вот утюгом в меня запустила, еле увернулся.
Люда схватилась за колонну, чтобы не упасть. Утюгом? Вчера они смотрели сериал и пили чай с вареньем. Какая агрессия? Какие оборванные обои? У них ремонт был пять лет назад, и ни одна полоска не отошла!
— Боже, какой кошмар... — протянула блондинка, накрывая ладонь Гены своей рукой. — И вы терпите? Не сдали её... ну, в спецучреждение?
— Не могу, — Гена поднял глаза к потолку, изображая святого мученика. — Совесть не позволяет. Клятву давал: и в горе, и в радости. Вот и несу свой крест. Санитаров нанимаю, сиделку оплачиваю, все деньги на лечение уходят. Сам в старых ботинках хожу, всё ей, всё ей... А она только проклинает меня в ответ. Вы не представляете, каково это — жить с безумной. Приходишь, а она тебе суп на голову выливает...
По залу прошел сочувственный ропот. Мужчины качали головами, женщины смотрели на Геннадия влажными от жалости глазами. Герой. Святой человек. Живет в аду, а работает лучше всех.
У Люды перехватило дыхание. Воздух в легких закончился.
Он не просто врал. Он уничтожал её. Он стирал её, нормальную, живую, заботливую Люду, и рисовал вместо неё чудовище. Зачем? Чтобы оправдать, почему не зовет в гости? Чтобы объяснить, куда девается премия (которую он, оказывается, тратит не на мифических сиделок, а на что-то другое)? Или просто чтобы эта Леночка гладила его по руке?
— Геннадий Петрович, — вдруг раздался густой баритон Ивана Андреевича, генерального директора. Он встал, держа в руке микрофон. — Коллеги! Я краем уха услышал этот разговор. И я хочу сказать. Мы часто ценим людей только за цифры в отчетах. Но не знаем, какие драмы творятся в их душах.
Прожектор осветил стол, за которым сидел Гена. Тот скромно опустил глаза, но уголки губ дрогнули в самодовольной улыбке.
— Гена, — продолжил директор. — Мы всем коллективом решили. Ты гордый, сам не попросишь. Но мы знаем, как дорого стоит уход за такими больными. Мы тут собрали... в конверте. На клинику. На хороших врачей. Может, есть шанс?
Иван Андреевич протянул толстый белый конверт.
— Ну что вы, право... Неудобно... — забормотал Гена, но руку протянул. — Спасибо. Вы настоящая семья. Дома-то у меня семьи уже нет. Там только... тьма.
Он взял конверт. Зал зааплодировал. Кто-то крикнул: «Держись, мужик!».
Люда стояла за колонной, сжимая в побелевших пальцах синюю папку с его никчемным докладом. Внутри у неё что-то оборвалось. С треском, громче, чем молния на сапоге. Жалость к нему, привычка, двадцать пять лет брака, страх одиночества — всё это сгорело за секунду в топке жгучего, ледяного стыда.
Она посмотрела на свои дачные ботинки. На дешевый свитер. «Сиделок оплачиваю». «Суп на голову».
Люда шагнула из-за колонны.
Она не планировала скандал. Она просто хотела уйти. Но ноги сами понесли её вперед. Не к выходу. К столу.
Официант с полным подносом как раз проходил мимо. Люда, не видя ничего перед собой от слез, задела его плечом. Поднос накренился. Звон разбитого стекла разрезал аплодисменты, как нож.
В зале повисла тишина. Все обернулись.
Гена тоже обернулся. Улыбка "святого мученика" сползла с его лица, сменившись гримасой животного ужаса. Он увидел её. Свою «безумную» жену. В свитере, с растрепанными волосами и синей папкой в руках.
— Лю... Люда? — просипел он, и конверт с «помощью» в его руке предательски задрожал.
Леночка испуганно отдернула руку:
— Геннадий Петрович, это она? Она сбежала от санитаров? Осторожно, у неё может быть нож!
Люда медленно перевела взгляд с мужа на девицу, потом на директора, и снова на Гену. В зале стало так тихо, что было слышно, как гудит кондиционер.
— Ножа нет, — громко и четко сказала Люда. Голос её не дрожал. — У меня только твоя память, Гена. Ты забыл.
Она подняла синюю папку. И швырнула её на стол. Папка проехала по скатерти, сбивая бокалы, и шлепнулась прямо в тарелку с заливным перед носом генерального директора.
Гена побелел.
— Не подходите к ней! — взвизгнул он, вскакивая и опрокидывая стул. — У неё приступ! Вызывайте охрану! Она сейчас кидаться начнет!
Люда посмотрела ему прямо в глаза. И улыбнулась. Страшно, спокойно улыбнулась.
— Кидаться? — переспросила она.
Читать 2 часть>>>