— Пропиши маму, — сказал он, будто между делом, ковыряя ложкой кашу. — Ей тяжело старость встречать одной.
— А мне, по‑твоему, легко? — я даже не повернулась. — У нас и так трёхкомнатная, но и каждая комната уже по нерву занята.
Он посмотрел без слов, как умеет — с тем выражением «всё ты усложняешь». И тут я поняла, что решено, эта «старенькая» уже на подходе.
Через неделю приехала. Маленькая, с узелком, в пуховике цвета старого чая. На пороге — улыбка, а глаза как по весу — сразу чувствуется, лёгкой жизни не будет.
— Ну здравствуй, хозяйка, — сказала она, снимая валенки прямо у двери. — Я ненадолго, пока ножка пройдёт, — и в тот же вечер распорядилась переставить мебель в спальне.
Я наблюдала молча, как мой муж помогает сдвигать шкаф. «Ненадолго», повторяла я про себя, будто заклинание. Но "ненадолго" растянулось на месяцы.
Сначала всё шло терпимо. Она варила кашу, гладила рубашки, телевизор слушала тихо. Но потом начались "советы".
— Ты суп солишь неправильно, — сказала она однажды, когда я поставила тарелки на стол. — Твоя соль не ложится. Моя ложится, а твоя только злость вызывает.
Я засмеялась — глупец. Думала, шутка. Но через день она стояла за спиной, пока я мыла посуду.
— Сковородки не так ставишь. Потом нагар будет. Ты совсем хозяйка сдулась.
Я вытерла руки, повернулась к ней:
— А может, вы сами всё сделаете, как надо?
— Да я-то хоть умею! — и пошла переставлять посуду по своим меркам.
Муж пришёл вечером.
— Зачем ты её обижаешь? — голос спокойный, усталый. — Она старая. Ей тяжело.
Тяжело — мне. Но я промолчала. Не хотела разборок.
Через неделю она уже полностью управляла кухней. Любимый мой борщ превратился в жидкий компот с капустой. Сковородки блестели, но мне там места больше не было.
Я уходила к окну с чашкой холодного чая, слушала скрип половиц и считала голоса — два против одного.
Однажды она спросила внезапно:
— А ты детям объяснила, что я им квартира обеспечиваю? Или и здесь молчишь?
Я обомлела.
— Какая квартира?
— Та, которую на вас с сыном записано. Он же пропишет маму? Или ты против?
Я бросила тряпку.
— Это мой дом. Наш. И я не согласна.
Она посмотрела с лёгкой жалостью, будто я наивная.
— Ты думаешь, он твой навечно? Мужики... Сегодня с одной, завтра с другой. А мать — на век.
Слова её звенели, как крышка на кастрюле. С того дня между нами стояла тишина, густая, как пар от супа.
Однажды утром проснулась и не нашла своих тапок. Искала по всей квартире. Нашла... у её кровати.
— Случайно, — сказала она, — ночью задела.
Но на её лице мелькнуло что-то — короткое, победное.
Потом пошло быстрее. Мои полотенца исчезали, вещи переселялись в кладовку. А она стала оставлять свои чашки на моём месте у окна.
Муж не замечал. Или делал вид. Ему было удобно — две женщины крутятся рядом, а он между ними, как локатор.
Я старательно держала лицо, пока не случился вечер, когда я пришла домой и услышала её голос.
— Она затеяла ремонт без спроса. Всё ломает.
— Да ладно тебе, ма... — ответил он тихо.
— Нет, ты послушай! Я вижу, к чему идёт. Хочет, чтобы я сама ушла. А потом вас с квартиры выпишет.
Я стояла в коридоре с пакетами, и руки дрожали. Лицо красное, будто меня поймали на чужой кухне.
Я медленно вошла.
— Что за разговоры?
Они оба замолчали. Он смотрел в сторону, она губы поджала.
— Мы просто обсуждали... — сказал он.
— Обсуждали, как выгнать? Так вот вам новость: я не собираюсь.
Тишина. Только тик-так часов и гул стиральной машины.
На следующий день я пришла домой позже обычного. Ключ не поворачивался. Долго возилась у двери — замок заело. Внутри кто-то тихо говорил. Потом шаги. Она открыла.
— Я думала, ты переночуешь у мамы, — произнесла невинно. — Мы тут перестановку сделали, не заходи пока в спальню.
Я прошла. Мой плед — в кресле у неё. Подушка — на её кровати. На моём месте стояла её тумбочка. Моя пижама лежала в коридоре, аккуратно сложенная.
Муж стоял рядом, виновато опуская глаза.
— Мам, ну зачем ты... — начал он.
— Я старенькая, мне нужно удобство, — голос мягкий, как ватная каша. — Вы молоды, на диване поживёте. Вспомните молодость.
Я села. Смех поднялся где-то внутри, сухой, злой.
— Молодость... Спасибо, вспомнила, — сказала я. — А знаешь, сынок, — повернулась к мужу, — ведь я не слепая.
Он ничего не ответил. Только голова чуть опустилась, будто ветер прижал.
Ночь была длинной. Туман за окном, холод в квартире. Скрип кровати в соседней комнате звучал, как насмешка.
Под утро я встала, сварила кофе. Пустые полочки, чужие запахи — всё чужое. На холодильнике аккуратно висела бумажка: «Позже поговорим».
Я взяла ручку, написала под ней: «Обязательно».
А потом достала конверт, который давно лежал в ящике, и тихо разорвала — там, где было моё согласие на прописку. Бумага треснула, будто кто-то вдохнул воздух впервые за месяц.
И в этот момент услышала, как за дверью шаги, её голос:
— Ты знаешь, Ирина уже собирает вещи? Я же говорила — не выдержит.
Я замерла. От неожиданности чашка дрогнула в руках, кофе пролился на подоконник.
— Что?! — голос мужа с внезапной тревогой.
— Ну а что ты хотел, сынок? Не всем быть на своём месте.
Я тихо подошла к двери. Изнутри слышно, как он вздохнул.
— Мам, прекрати.
— Поздно. Она уже всё решила.
Я отступила, глядя на свои чемоданы у стены. Решила? Может, ещё нет.
Впереди — разговор, который изменит всё. Но не для неё. Для него.