Эва вошла в жилище старой цыганки одна. Её сопровождающая дальше калитки идти не согласилась. Лишь уточнила, дойдёт ли Эва потом одна? Эва коротко бросила ей: "Дойду" и направилась к низенькому дому, с крышей, крытой отколотым шифером.
Уже шагнув на ступеньки небольшого, покосившегося от времени крылечка, Эва почувствовала что-то странное внутри.
Разгорячённого лица будто коснулся ласковый ветер, а ладони загорелись огнём.
Волнения внутри не было. Пройдя через тёмный проход и нащупав ручку двери, Эва вошла внутрь просторной кухни.
Короткого взгляда по сторонам хватило оценить скромную и неброскую обстановку.
Тонкие ноздри её затрепетали, втянув в себя запах луговых трав, смешанной с запахом крепкого табака.
Пожилая цыганка сидела за круглым кухонным столом и, положив на него ладони, в упор смотрела на Эву изучающим проницательным взглядом.
Та в свою очередь так же уставилась на старую цыганку, отметив про себя, что время не просто коснулось её, а вплелось в каждый изгиб смуглого лица, будто прочертив древние руны на коре векового дерева.
Глубокие морщины, избороздившие лоб, напоминали извилистые непроходимые тропы. Вокруг глаз — россыпь морщин, похожих на лучи, словно следы бесчисленных улыбок и слёз.
И хоть цыганское платье пожилой Шувани давно выцвело от времени, оно всё ещё хранило отблески былой яркости.
Потёртые позолоченные монисты тихо позвякивали при каждом движении, будто тихо переговариваясь между собой.
На морщинистой тонкой шее — нитка тёмного янтаря, который таинственно и загадочно блестел.
Волосы, седые, как лунь, были заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо.
В ушах — тяжёлые серьги с гранатами, неторопливо покачивающиеся при каждом повороте головы старой Шувани.
Тёмными, почти чёрными глазами она, казалось, проникала в саму душу и проницательно исследовала её каждый уголок.
И в глазах этих, бездонных, словно омут, отражался таинственный огонь, тени и шёпот предков.
Когда она смотрела на человека, казалось, что она читает его судьбу, словно открытую книгу.
Руки — сухие, узловатые, с выступающими венами, похожими на корни старого дуба — знали цену каждому прикосновению.
Они могли и исцелить, и запечатать судьбу, могли сварить зелье из семи трав и зашептать беду на три стороны света. На пальцах — перстни с тёмными камнями, каждый со своей историей, каждым — ключ к иному миру.
Когда старая цыганка заговорила, то негромкий её голос будто в самое сердце проник, обволакивая, как дым священных трав.
— Моё чутьё не подвело меня. Ты принадлежишь к нашему роду. Помолчи пока! — резко и предупредительно подняв руку, повысила голос Шувани — когда я говорю, каждый из вас должен молчать.
Цыганка сделала паузу, наблюдая за произведённым эффектом. Но Эву невозможно было напугать. Пуганная.
Выражение её лица было насмешливым, такие же чёрные глаза сверкали непокорностью и упрямством. Что значит принадлежит к их роду? Старуха выжила из ума, видимо?
— Когда-то баро был молод и горяч. Много лет назад мы кочевали из города в город, пока на время не осели на окраине одного из посёлков.
Баро был обычным цыганским пареньком из простой семьи. Но уже тогда линии на его ладони указывали, что он пройдёт большой путь до вожака всего табора. Я видела в нём это и молчала до поры до времени, пока он не влюбился в русскую девушку.
По нашим обычаям и законам любовь эта была противоестественной, ненужной. Я всего лишь намекнула его матери, а уж что она там предприняла - неведомо мне.
Эва устала это всё слушать.
— Хороша сказочка, да не про меня. Моя мать была алкоголичкой, с отцом в пьяном угаре при пожаре погибла. Как видите, ничего романтичного. Я могу идти?
— Не можешь — Шувани была спокойна — помимо того, что я вижу твоё сходство с нашим баро, на тебе ещё и метка имеется. А это особый знак, указывающий на то, что тебе суждено занять моё место.
— Метка? — Эвелина невольно в зеркало висевшее у входа на стене, взглянула.
Никаких меток она не видела, если только родимое пятно на шее, которое злило её почему-то в юности и которое она, стесняясь, всегда замазывала чем-нибудь.
Рафик как-то увидел, да потом начал шутки обидные отпускать. Пометили её, мол. Оказывается, вон оно что.
-Да. То самое родимое пятно, на которое ты сейчас смотришь, и есть особая метка Шувани. Час мой уже близок, я очень долго живу на этой земле. Мне нужно передать свой дар, и теперь я нашла кому.
Эвелина, откинув голову назад, вдруг расхохоталась. Всё происходящее казалось ей какой-то комедией, вымыслом. Какая метка, какой дар? У неё на ближайшее будущее совершенно другие планы. Никакой Шувани, а также дочерью баро она быть не собирается.
-Вот теперь я точно пойду - заявила она уверенно - было весьма приятно с вами познакомиться, уважаемая.
Повернувшись к пожилой цыганке спиной, Эва вдруг почувствовала лёгкое головокружение и скованность в движениях. Ноги будто отказывались сделать хоть шаг.
-Не спеши. Я очень долго тебя ждала - как сквозь вату донёсся голос Шувани, и сознание Эвы отключилось.
***
Рада рвала и метала. Не на показ, конечно же. Дядя поставил её перед фактом, что их свадьбе с Мишей не быть. Почему???
Поэтому, дождавшись возвращения Миши, Рада проскользнула к нему. Этот неприступный цыган жил в отдельном домике, находящемся на участке баро. Ей нужно поговорить с Мишей, убедить. Ведь она любит его больше жизни. Девчонкой ещё полюбила и ни на кого больше смотреть не желает.
Миши дома не было, и где он ошивался - неизвестно. Ведь Рада видела, как он приехал! Без Эвелины приехал, один! Замерев напротив зеркала, Рада, распустив свои длинные блестящие волосы, смотрела на своё отражение. Всё при ней. Нет красивее неё никого в таборе.
Достав из глубокого декольте красивой блузки миниатюрный флакон с прозрачным содержимым, Рада покрутила его в своих тонких длинных пальцах. Если Миша сам не хочет полюбить её, то она ему поможет.
Поставив чайник на плиту и усевшись за кухонный стол, Рада терпеливо ждала прихода Миши. Ну где его носит?