— Я устал от твоего нытья и бытовухи, поэтому в Турцию я лечу один. Мне нужна перезагрузка. А ты останешься с детьми на даче, тебе все равно отпуск не дали. Деньги я взял из твоей заначки. Ну а что ты так смотришь? Мы же семья, бюджет общий. Я мужик, мне надо выдохнуть, иначе я сгорю на работе.
Я стояла в дверях, прижимая к груди пакет с дешевыми макаронами и молоком по акции. Ноги, гудевшие после двенадцатичасовой смены на ногах, вдруг стали ватными.
— С какой работы ты сгоришь, Валера? — тихо спросила я, чувствуя, как в груди разрастается ледяной ком. — Ты не работаешь уже восемь месяцев.
Валера лежал на диване в своей любимой позе — "морская звезда". На пузе — крошки от чипсов, в руке — пульт, на полу — батарея пустых пивных банок. В комнате стоял тяжелый, кислый запах немытого тела, перегара и дешевого табака. Он даже форточку не открыл, пока я пахала.
— Ой, началось! — он закатил глаза и демонстративно громко вздохнул. — Я не бездельничаю, я ищу себя! Я проекты рассматриваю! А от твоих претензий у меня творческий кризис. Мне нужно море, солнце, "олл инклюзив". Вернусь новым человеком, горы сверну!
— Ты взял деньги из заначки? — я перешагнула через его грязные носки, валяющиеся посреди ковра. — Валера, это были деньги на брекеты для Алисы. Мы копили год. У ребенка зубы кривые, ее в школе дразнят!
— Зубы не ноги, ходить можно! — отмахнулся он. — Поставим потом, бесплатно, в поликлинике. А мне путевка подвернулась горящая. Завтра вылет. Чемодан я уже собрал, вон в углу стоит. Так что давай, мать, не кисни. Собери мне бутербродов в дорогу, а то в аэропорту цены конские.
Я посмотрела на чемодан. На его довольную, лоснящуюся физиономию. На грязную тарелку с засохшим кетчупом, которую он оставил на подлокотнике дивана.
Восемь месяцев я тяну эту лямку. Я — старший продавец в супермаркете. Таскаю ящики, ругаюсь с поставщиками, улыбаюсь хамоватым покупателям. Домой приползаю — и к плите. Потому что "мужику надо мясо".
А мужик лежит. Мужик "в поиске". Мужик играет в танчики до трех ночи, а потом спит до обеда.
Я молчала, терпела. Думала: ну бывает, кризис у человека. Поддержать надо.
А он, оказывается, устал. От меня. От детей. От "бытовухи", которую сам же и разводит.
В этот момент дверь детской открылась. Вышла Алиса, моя десятилетняя дочь. Глаза заплаканные, в руках — порванный альбом.
— Пап... — тихо сказала она. — Ты зачем мой рисунок на растопку взял? Я же на конкурс рисовала...
Валера даже голову не повернул.
— А нечего мусор разбрасывать! Я камин на даче хотел разжечь, тренировался. Нарисуешь новый, художница. Иди отсюда, не мешай отцу настраиваться на отдых. Дай пульт, где там футбол?
Он вырвал пульт из-под подушки и, размахиваясь, задел локтем кружку с недопитым кофе. Коричневая жижа плеснула прямо на светлый ковролин, который я чистила в прошлые выходные.
— Тьфу ты, криворукая! — рявкнул он на дочь. — Это ты виновата! Под руку лезешь! А ну брысь в комнату! И ты, Ленка, чего встала? Тряпку неси! Живо! Я лечу завтра в чистоте, а не в свинарнике!
Алиса всхлипнула и убежала к себе.
Внутри меня что-то щелкнуло. Громко так, отчетливо. Будто лопнула стальная струна, на которой держалось мое терпение.
Страх исчез. Усталость исчезла.
Осталась только ярость. Чистая, белая, звенящая ярость.
— Тряпку, говоришь? — переспросила я. Голос был спокойным, даже ласковым.
— Ну да! И поживее! — буркнул он, переключая канал.
Я прошла на кухню. Положила пакет с продуктами на стол.
Взяла большой черный мешок для мусора. На 120 литров. Прочный.
Вернулась в комнату.
Валера не обращал на меня внимания. Он уже мыслями был в Анталии.
Я подошла к шкафу. Рывком распахнула дверцы.
Схватила его "парадный" костюм. Его джинсы. Его любимые рубашки.
И начала с остервенением запихивать их в мешок.
— Э! Ты че делаешь? — Валера приподнялся на локте, недоуменно моргая. — Ты че, стирку затеяла? На ночь глядя?
Я не ответила.
Сгребла с полки его трусы, носки, футболки.
Подошла к столу, где лежал его планшет и наушники. Смахнула их в тот же пакет.
— Ленка, ты че, глухая? — он начал подниматься. — Положи на место!
Я завязала узел на пакете.
Подошла к его собранному чемодану. Расстегнула молнию.
Перевернула его вверх дном.
На пол посыпались плавки, шорты, крема для загара.
— Ты больная?! — взвизгнул он. — Я же сложил! Завтра вылет!
— Никуда ты не летишь, Валера.
Я увидела то, что искала. Конверт. Тот самый, с деньгами на зубы дочери. Он спрятал его во внутренний карман чемодана.
Я схватила конверт. Проверила — деньги на месте. Сунула в карман своих джинсов.
— Отдай! — заорал он, кидаясь ко мне. — Это мои деньги! Я заработал отдых!
— Ты заработал только геморрой на этом диване! — рявкнула я, отталкивая его.
Он замахнулся.
— Ах ты, тварь! Я тебя сейчас...
Я не стала ждать. Я схватила со стола тяжелую вазу с засохшими цветами (подарок мамы, который он тоже "забыл" выбросить) и с размаху ударила ею об пол. Осколки брызнули ему под ноги.
— Только тронь, — прошипела я. — Я сейчас полицию вызову. Скажу, что ты украл деньги и избиваешь ребенка. Алиса подтвердит. Соседи подтвердят — они слышат, как ты орешь на нас каждый день. Тебя посадят, Валера. Или в обезьянник, или на 15 суток. И плакала твоя Турция.
Он замер. Испугался. Трус. Всегда был трусом.
— Лен, ну ты чего... Ну погорячился я... Ну давай поговорим... — заблеял он, отступая.
— Вон! — заорала я так, что у самой в ушах зазвенело.
Я схватила мусорный пакет с его вещами и швырнула его в коридор.
— Забирай свои манатки и вали! К маме, к друзьям, под мост — мне плевать!
— Ночь на дворе! Куда я пойду?
— На юг, Валера! Пешком! Как раз успеешь к сезону!
Я начала выталкивать его из комнаты. Он упирался, пытался схватить свои разбросанные по полу шорты.
— Паспорт! Отдай паспорт! — визжал он.
— В пакете ищи! Вместе с грязными носками!
Я вытолкала его в прихожую. Открыла входную дверь.
Пнула тяжелый пакет на лестничную площадку. Он покатился по ступеням.
Валера стоял в одних трениках и майке-алкоголичке.
— Обувь дай! Я босиком не пойду!
Я швырнула ему его кроссовки. Один попал ему в грудь, другой улетел к лифту.
— Ты пожалеешь! — орал он, прыгая на одной ноге и пытаясь обуться. — Ты без меня пропадешь! Кто тебе гвоздь забьет? Кто тебя, корову, терпеть будет?!
— Гвоздь я сама забью! А терпеть паразита я больше не намерена!
— Ключи! — вспомнил он. — Это и моя квартира тоже!
— Квартира моей матери! Ты здесь даже не прописан! Ключи сюда! Живо!
Он злобно швырнул связку ключей на пол.
— Подавись! Стерва! Истеричка!
Я подняла ключи.
С размаху захлопнула дверь перед его носом.
Провернула замок на два оборота.
Задвинула щеколду.
С той стороны послышался глухой удар и поток отборного мата. Потом — удаляющиеся шаги.
Тишина.
Я сползла по двери на пол.
Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись.
Из детской выглянула Алиса.
— Мам? — прошептала она. — Он ушел? Совсем?
Я подняла голову. Посмотрела на дочь.
— Совсем, солнышко. Совсем.
— И в Турцию не полетит?
— Не полетит. А мы... мы с тобой пойдем к ортодонту. Завтра же.
Я встала. Ноги все еще дрожали, но внутри было такое чувство... Словно я сбросила с плеч бетонную плиту.
Я прошла на кухню.
Сгребла со стола грязную посуду, банки, окурки. Всё в мусор.
Открыла окно настежь. Пусть выветривается этот запах. Запах неудачника и предателя.
Достала телефон. Заказала пиццу. Самую большую, с пепперони и грибами. И лимонад.
Плевать на диету. Сегодня у нас праздник.
Через час мы с Алисой сидели на чистой кухне. Ели пиццу, смеялись и рисовали новый рисунок для конкурса.
Валера звонил мне раз двадцать. И его мама звонила.
Я молча заблокировала их номера.
Завтра я вызову мастера сменить замки.
Завтра будет новый день.
И этот день будет моим.
А вы как считаете, девочки? Надо было дать мужику шанс "перезагрузиться" ради сохранения семьи, или такие поступки прощать нельзя? Пишите в комментариях, обсудим!