— Я продал твою машину. Ну а что ты так смотришь? У меня долги по картам, надо было закрывать. Ты все равно плохо водишь, каждый столб твой. На автобусе поездишь, здоровее будешь!
Я стояла в коридоре, сжимая в руках пакет с продуктами, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. В ушах зазвенело, словно кто-то ударил меня пыльным мешком по голове.
— Что ты сделал? — мой голос прозвучал глухо, будто из подвала. — Вадим, это шутка? Моя «ласточка»... Она же у подъезда стояла утром.
Вадим лежал на диване, закинув ноги на спинку, и ковырялся в зубах зубочисткой. На журнальном столике перед ним высилась гора шелухи от семечек, стояли две пустые пивные бутылки, а рядом, прямо на полированной поверхности, дымился окурок, который он поленился донести до пепельницы.
— Какие шутки, Лен? — он лениво потянулся, даже не глядя на меня. — Пришел покупатель, дал хорошую цену. Я и скинул. Быстро, без волокиты. Долги, сама понимаешь, коллекторы звонят, нервы треплют. А я человек творческий, мне покой нужен.
— Ты продал МОЮ машину? — я шагнула в комнату, пакет с продуктами выпал из рук. Банка сметаны лопнула, белая жижа растеклась по ковру. — Вадим, она оформлена на меня! Кредит за нее плачу я! Как ты мог ее продать?!
— Ой, да не ори ты, истеричка, — поморщился он. — Договор купли-продажи я сам заполнил, расписался за тебя. Делов-то. Покупатель не придирчивый. А деньги... Ну, большую часть я отдал. А остаток себе оставил, на раскрутку. Мне для стартапа надо.
— На раскрутку? — я задыхалась. — Вадим, мне завтра маму в кардиологию везти! В областной центр! Ты понимаешь, что ты наделал? Она не доедет на автобусе!
— Да ладно тебе нагнетать! — он махнул рукой. — Вызовешь такси. Или пусть на электричке едет, не развалится. Старая уже, ей вообще вредно трястись. И вообще, Лен, хватит ныть. Иди лучше пожрать приготовь, я с утра маковой росинки не видел. И пива захвати, раз уж в магазин ходила.
Он снова уткнулся в телевизор, где шел какой-то боевик. Для него разговор был окончен.
***
Я смотрела на него, и пелена спадала с глаз.
Семь лет. Семь лет я жила в этом тумане.
Я — главный технолог на хлебозаводе. Встаю в четыре утра, чтобы к пяти быть в цеху. Смены по двенадцать часов, жара, ответственность. Домой приползаю — ног не чувствую.
А дома меня ждет Вадим. "Непризнанный гений", "бизнесмен в поиске". За семь лет он проработал в общей сложности месяцев пять. То начальник дурак, то график неудобный, то "это не мой уровень".
Он спит до обеда. Потом лежит на этом самом диване, который я купила с премии. Играет в приставку, смотрит сериалы, строит планы по захвату мира.
В квартире вечный срачельник. В раковине — гора посуды с засохшей гречкой, которую он не удосужился замочить. В ванной — его грязные трусы на полу. Запах перегара и дешевых сигарет въелся в шторы.
Я тянула всё. Ипотеку за эту квартиру (слава богу, добрачную!). Кредит за машину — мою красненькую "Киа", мою единственную радость и свободу. Продукты, коммуналку, его долги, которые он набирал тайком "на бизнес".
И вот теперь он украл у меня машину. Подделал подпись. И говорит мне "не ной".
Я посмотрела на сметану, растекающуюся по ковру. На его наглую, лоснящуюся рожу. На шелуху от семечек.
— Вадим, — сказала я очень тихо.
— Чего тебе? — буркнул он. — Пиво где?
— А где деньги? Остаток. Ты сказал, что оставил себе.
— Ну, лежат там, в тумбочке, — неохотно ответил он. — Ты не трогай, это оборотные средства. Я завтра вложусь в одну тему...
Я подошла к тумбочке. Открыла ящик. Там лежала пачка купюр. Тысяч сто, не больше. Машину он, видимо, слил за бесценок.
Я взяла деньги.
— Э, положь на место! — Вадим привстал, нахмурившись. — Ты че, глухая? Это на бизнес!
— Это на такси маме, — сказала я, засовывая деньги в карман джинсов. — И на клининг.
— Какой еще клининг? Ты совсем ку-ку? Сама помоешь, руки не отвалятся!
И тут он сказал то, что стало последней каплей. Тем самым щелчком, после которого назад дороги нет.
Он посмотрел на растекшуюся сметану и брезгливо сморщился:
— Слышь, корова неуклюжая, давай быстрее вытирай. И жрать неси. А то я сейчас маме твоей позвоню и скажу, что дочка у нее — никчемная баба, которая мужа голодом морит. Может, поэтому она и болеет, от стыда за тебя.
У меня потемнело в глазах. Он посмел тронуть маму. Маму, которая вчера плакала в трубку, боясь операции.
Ярость, холодная и острая, как скальпель, пронзила меня насквозь. Страх исчез. Усталость исчезла.
— Убрать, говоришь? — переспросила я. — Хорошо. Я уберу.
Я развернулась и пошла в кладовку. Вадим хмыкнул и снова лег. Он думал, я пошла за тряпкой.
Я вернулась с большим черным мешком для строительного мусора. На 120 литров. Прочным.
Подошла к журнальному столику.
Одним движением смахнула в пакет всё, что там было: пустые бутылки, пепельницу с окурками, шелуху, пульты.
— Ты че творишь?! — Вадим подскочил. — Ты че, больная?!
Я не ответила. Подошла к телевизору. Схватила его любимую игровую приставку. Дорогую, которую я подарила ему на прошлый день рождения, взяв подработку.
— Не трожь «плойку»! — взвизгнул он, кидаясь ко мне. — Убью!
Я с размаху швырнула приставку в пакет. Послышался хруст пластика.
— Только тронь, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза. — Я сейчас полицию вызову. Заявление об угоне уже у меня в голове написано. Подделка документов, кража в особо крупном размере. Это срок, Вадим. Реальный срок. Лет пять тебе дадут. Хочешь?
Он замер. Побелел. Губа затряслась. Он знал, что машина на мне. Он думал, я "проглочу", как обычно.
— Ленка, ты чего... Ну погорячился я... Ну прости...
— Молчать! — рявкнула я так, что у самой в горле запершило. — Вон отсюда!
Я метнулась к шкафу. Распахнула дверцы.
Его куртки, его штаны, его вонючие футболки — всё полетело в пакет. Я не складывала, я трамбовала.
— Лен, ну куда я пойду? Ночь скоро!
— На автобус! — крикнула я. — Поездишь, здоровее будешь!
Я запихнула в пакет его ботинки. Прямо с грязной подошвой, поверх его рубашек.
— Забирай свое барахло и выметайся! У тебя одна минута!
— Ты не имеешь права! Я здесь живу! Мы в браке!
— Квартира — моя! Добрачная! Ты здесь никто! Паразит!
Я потащила тяжеленный мешок к входной двери. Открыла ее настежь.
И со всей силы вышвырнула пакет на лестничную площадку. Он покатился вниз по ступенькам, громыхая приставкой.
Вадим стоял посреди комнаты в одних трусах и майке-алкоголичке.
— Одевайся! — я кинула в него джинсы, которые валялись на кресле. — Быстро!
Он, путаясь в штанинах, трясущимися руками пытался натянуть брюки.
— Лен, ну давай поговорим... Я деньги верну... Я заработаю...
— Ты их украл! Вон!
Я схватила его за голую руку — кожа была противной, липкой — и потащила к выходу. Он упирался, но я, закаленная тасканием мешков с мукой на заводе, была сейчас сильнее любого мужика.
Я вытолкала его на площадку. Он был босой, с джинсами на бедрах, без куртки.
— Ботинки и куртка в пакете! Найдешь! — крикнула я.
— Ты стерва! — заорал он, поняв, что это конец. — Меркантильная тварь! Из-за железяки семью рушишь! Да кому ты нужна, старая, с больной матерью!
— Ключи! — я протянула руку.
— Хрен тебе!
— Я сейчас ментов вызываю! Прямо сейчас! И заявление пишу!
Он со злостью швырнул связку ключей мне в лицо. Я увернулась, ключи звякнули о кафель.
— Сдохнешь одна! — прошипел он и побежал вниз за своим мешком, шлепая босыми пятками.
Я подняла ключи.
Зашла в квартиру.
Захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Щелкнула замком. Один оборот. Второй. Третий. Четвертый.
Задвинула ночную задвижку.
Ноги подкосились, и я сползла по стене на пол. Прямо рядом с лужей сметаны.
Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски. Руки тряслись мелкой дрожью.
Я сидела и слушала тишину.
Никто не орет. Никто не требует жрать. Никто не унижает меня.
Машины нет. Денег почти нет.
Но и этого груза, этой пиявки, высасывающей из меня жизнь семь лет, — тоже нет.
Я встала. Взяла тряпку.
Вытерла сметану. Вымыла пол до блеска.
Открыла все окна, чтобы выветрить этот тошнотворный запах перегара и предательства.
Потом нашла визитку знакомого мастера.
— Алло, Сергей? Да, срочно. Нужно сменить замки. Прямо сейчас. Плачу двойной тариф.
Пока ехал мастер, я заказала доставку. Самый большой сет роллов и бутылку дорогого вина. Того самого, на которое всегда жалела денег.
Через час, когда замки были новые, а дверь надежно заперта, я сидела на кухне.
В тишине.
Я ела вкусную еду, пила вино и смотрела на ночной город.
Завтра я напишу заявление в полицию о подделке документов. Пусть разбираются.
Завтра я найму такси для мамы.
Завтра я подам на развод.
А сегодня... Сегодня я праздную свое освобождение.
Я сделала глоток вина. Оно было терпким и сладким. Как вкус свободы.
И впервые за семь лет я улыбалась по-настоящему.
— А вы бы простили мужа, который продал ваше имущество ради своих долгов, или считаете, что воровство в семье — это точка невозврата? Пишите в комментариях, обсудим!