Новый год должен был стать идеальным: стол ломился от деликатесов, елка сверкала огнями, а я, накрученная и накрашенная, ждала гостей. Но один телефонный звонок и забытый на тумбочке смартфон мужа превратили семейный праздник в поле битвы, где вместо салютов гремели проклятия, а вместо подарков судьба подкинула мне самого невыносимого человека в нашем доме.
***
Я стояла у зеркала, поправляя бретельку платья, которое стоило половину моей зарплаты, и думала, что жизнь удалась. В духовке румянилась утка, в холодильнике остывало «Советское», а муж, мой благоверный Виталик, ушел в магазин за хлебом. Идиллию разрушил короткий «дзынь» его телефона, оставленного на комоде.
Я никогда не лезла в его переписки. Честно. Но экран загорелся, и сообщение высветилось целиком, как приговор:
«Котик, ты обещал, что к двенадцати вырвешься. Я уже надела то красное белье. Жду. Твоя Кисуля».
Мир качнулся. «Котик»? «Кисуля»? У меня внутри словно лопнула струна. Я взяла телефон. Пароля не было — Виталик был слишком ленив или самоуверен. Открыла чат.
— Твою ж мать... — выдохнула я, листая километры переписки.
Они обсуждали всё: как он устал от моей стряпни, как я его «пилю», и как он мечтает свалить к ней, «своей девочке». Последнее сообщение было отправлено полчаса назад: «Сейчас куплю этой дуре хлеба, посижу для вида час и скажу, что вызывают на аварию. Жди».
В замке заскрежетал ключ. Я положила телефон на место, но руки тряслись так, что пришлось сцепить их в замок. Виталик вошел, отряхивая снег, румяный, довольный, с батоном под мышкой.
— Ох, Ленусь, там пробки! Еле прорвался, — он улыбнулся той самой улыбкой, которую я любила десять лет. — Ну что, накрываем?
Я смотрела на него и видела не мужа, а чужого, скользкого мужика.
— Накрываем, Виталя. Обязательно накрываем.
— Ты чего такая бледная? — он потянулся меня чмокнуть.
Я отшатнулась.
— Хлеб купил?
— Ну да.
— Отлично. А теперь бери этот батон, свои манатки и вали к Кисуле.
— Чего? — он замер, не донеся пакет до стола. — Лен, ты перепила уже, что ли? Еще ж не начинали.
— Я всё видела, Виталик. «Красное белье», «авария», «эта дура». Вали. Сейчас же.
Он побагровел, потом побледнел.
— Ты... Ты лазила в мой телефон?! Да как ты смеешь! Это личное пространство!
— Личное пространство у тебя теперь будет на коврике у этой шлюхи! — заорала я, хватая его куртку с вешалки и швыряя в коридор. — Вон!
— И пойду! — взвизгнул он, поняв, что отпираться бесполезно. — Да ты же истеричка! Я давно хотел уйти, просто жалел тебя, убогую! Кому ты нужна в свои тридцать пять с прицепом проблем?
— Пошел вон!!!
Я вытолкала его за дверь, пнула вслед пакет с хлебом и захлопнула замок. Сползла по двери на пол. Тишина. Только утка шкварчала в духовке, напоминая, что праздник, черт бы его побрал, продолжается.
***
Прошло десять минут. Я сидела на полу и тупо смотрела на свои дорогие туфли. Слезы текли, размазывая тушь за три тысячи рублей.
Вдруг сверху раздался звук, от которого у любого нормального человека в новогоднюю ночь начинается нервный тик.
ДР-Р-Р-Р-Р!!!
Перфоратор. В семь вечера. Тридцать первого декабря.
— Да вы издеваетесь... — прошептала я.
Звук повторился, на этот раз с такой силой, что люстра в прихожей жалобно звякнула.
Я вскочила. Ярость, не растраченная на Виталика, требовала выхода. Я вылетела на лестничную площадку и помчалась на этаж выше.
Дверь 45-й квартиры была приоткрыта. Оттуда несло строительной пылью и дешевым табаком.
Я забарабанила кулаком по косяку.
— Эй! Вы там совсем охренели?!
Звук смолк. В проеме появился мужик. Огромный, в майке-алкоголичке, весь в побелке. В одной руке перфоратор, в другой — банка пива. На вид — чистый уголовник: шрам на брови, щетина недельная, взгляд тяжелый.
Это был Глеб. Сосед, которого ненавидел весь подъезд. Хам, бирюк и, по слухам, бывший мент.
— Чего орем? — буркнул он, глядя на меня сверху вниз.
— Вы на календарь смотрели? — визжала я. — Люди за столы садятся, а вы стены долбите! У меня муж ушел... то есть, праздник, а вы тут... Прекратите немедленно!
Он окинул меня взглядом — от растрепанной прически до пятна туши на щеке. Усмехнулся.
— Муж ушел, говоришь? Правильно сделал. С таким голосом только сиреной на скорой работать.
— Что?! Да вы... да ты... Хамло! Я полицию вызову!
— Вызывай. До 23:00 имею право. Ремонт у меня. Срочный.
— Какой ремонт в Новый год?!
— Душевный. Полку вешаю. Для кота.
— У вас нет кота!
— Заведу. Назло таким истеричкам.
Он сделал глоток пива и демонстративно нажал на кнопку перфоратора. ДР-Р-Р-Р!
Я задохнулась от возмущения. Схватила с пола какой-то кусок гипсокартона и швырнула в него. Попала в плечо.
Глеб выключил дрель. Медленно поставил ее на пол. В глазах зажегся недобрый огонек.
— Ну всё, соседка. Ты напросилась.
Я попятилась, но споткнулась о мешок с цементом. Он шагнул ко мне, нависая как скала.
— Сейчас мы с тобой поговорим за культуру быта. Заходи.
— Не пойду! — пискнула я.
— Заходи, говорю. Раз уж пришла. Чай пить будем. Или водку. Чего ты там пьешь, когда мужья сбегают?
***
Квартира Глеба напоминала склад после бомбежки. Повсюду коробки, инструменты, голые стены. Посреди комнаты стоял ящик, накрытый газетой, на нем — бутылка водки, два граненых стакана и банка шпрот.
— Садись, — он кивнул на ведро с краской, перевернутое вверх дном.
— Я не буду с вами пить. Вы хам.
— А ты скандалистка. Садись, ноги в правде нет.
Я села. Почему-то ноги меня не держали.
— Ну, рассказывай. Чего стряслось? Измену нашла? — он разлил водку, не спрашивая.
— А вам какое дело?
— Любопытно. Обычно вы с Виталиком своим так воркуете, что тошно слушать через вентиляцию. «Зайчик, подай тапочки», «Рыбка, кушать подано». Тьфу.
Меня прорвало.
— Он к «Кисуле» ушел! К какой-то... шалаве! Я ему десять лет жизни, я ему уют, я ему утку с яблоками, а он... «Красное белье»!
Я залпом махнула стакан. Водка обожгла горло, но стало легче.
— Утка с яблоками, говоришь? — Глеб прищурился. — А утка где?
— В духовке... Ой!
Я подскочила.
— Сгорит же!
— Сиди. Я сбегаю. Ключи давай.
— Еще чего! Чтобы вы меня обокрали?
— Да больно надо мне твои сервизы. Давай ключи, дура, сгорит хата — весь подъезд угорит.
Я бросила ему ключи. Он исчез. Вернулся через пять минут с противнем, на котором дымилась, но еще не сгорела моя многострадальная утка. Поставил ее прямо на газету, рядом со шпротами.
— Жрать хочу, сил нет. Давай, налетаем.
— Это на Новый год... — слабо возразила я.
— А сейчас что, Первомай? Ешь. Виталик твой все равно бы не оценил. Он же, поди, веган какой-нибудь, судя по роже.
Мы ели утку руками, отламывая куски. Глеб оказался на удивление аккуратным едоком.
— А ты чего ремонт затеял? — спросила я, немного захмелев. — Семьи нет?
— Была, — буркнул он. — Жена. Ушла три года назад. Сказала, я слишком тяжелый. Не в смысле веса. Характер, мол, чугунный.
— И что, один теперь?
— Один. Мне так спокойнее. Никто мозг не клюет, носки по цвету не раскладывает.
— А полка для кота?
— Это я так... Чтобы разговор поддержать. Нет кота.
Мы помолчали.
— Знаешь, Глеб, а ты не такой уж и урод, — ляпнула я.
— Комплимент, однако. Ты тоже ничего, когда не орешь как резаная.
В этот момент снизу, сквозь бетонные перекрытия, донесся приглушенный, но настойчивый гул. Кто-то внизу, на моем этаже, вдавил кнопку дверного звонка и не отпускал. А потом начал колотить в дверь так, что даже у Глеба звякнула ложка в стакане.
— Кого там черт несет? — Глеб нахмурился, прислушиваясь к вибрации пола. — Ломится, как ОМОН.
Я похолодела. У меня телефон снова звякнул уведомлением: «Я под дверью. Открывай, я знаю, что ты дома, свет горит!»
— Это Виталик... — прошептала я, глядя на экран. — У него ключей нет, я же забрала. Вернулся... И теперь дверь вынесет.
***
— Пошли, — Глеб тяжело поднялся, захватив со стола недоеденную утиную ножку. — Не хватало еще, чтобы он тебе замок сломал.
Мы спустились ко мне. Глеб шел сзади, жуя утиную ножку.
На пороге квартиры стоял Виталик. Вид у него был жалкий и одновременно взбешенный: без шапки, уши красные.
— Ленусь! Ты чего не открываешь?! Я тут мерзну, звоню, а ты... — он осекся, увидев, что я вышла не из глубины квартиры, а за моей спиной, на лестничной клетке, возвышается огромная фигура соседа.
— Оглохла, что ли? — начал было он, но тут Глеб смачно хрустнул утиным хрящиком прямо у него над ухом.
— Чё шумим, братва? — пробасил сосед.
Виталик вытаращил глаза, переводя взгляд с меня на Глеба, а потом на свою утиную ножку в чужих руках.
— Это... Это моя утка?! — взвизгнул он, забыв про оправдания. — Ленка, ты что... Ты кормишь моим ужином этого?!
— А ты думал, свято место пусто бывает? — усмехнулся Глеб, положив тяжелую, испачканную утиным жиром руку мне на плечо. — Мы тут с Леной праздник спасаем. А ты, я так понял, лишний на этом банкете.
— Да я... Да это моя квартира! — голос Виталика сорвался на фальцет. — Я сейчас полицию вызову! Вы тут... Вы сговорились!
— Вызывай. Я как раз бывшим коллегам привет передам, — Глеб шагнул вперед, оттесняя меня бедром и закрывая собой проход. — Слышь, «котик», вали к своей Кисуле, пока я тебе усы не пообрывал. И не звони больше. Люди отдыхают.
Виталик сжался. Он оценил габариты «бывшего мента», вспомнил его дурную славу и мгновенно сдулся. Агрессия сменилась жалкой обидой.
— Ну и живи с этим... с этим неандертальцем! Дура! — выплюнул он.
Я начала смеяться. Нервно, до слез.
— Ты видел... Видел его лицо, когда он утку узнал? — давилась я. — Ему утку жальче, чем меня!
— Жадный он, — резюмировал Глеб, вытирая руки о свои штаны. — И глупый. Утка, кстати, пересушена немного. Но под водку пойдет.
Он посмотрел на меня уже без усмешки. Серьезно.
— Ладно, соседка. Враг бежал. Пойду я к себе. Долбить не буду, обещаю. Но если этот вернется — стучи по батарее. Три раза.
Мне вдруг стало физически страшно оставаться одной в квартире, где еще пахло духами Виталика и его предательством.
— Глеб... А у тебя шпроты еще остались?
***
Мы не успели подняться к Глебу. В домофон позвонили.
— Да что ж за проходной двор! — рявкнул сосед.
Я посмотрела на экран. Мама Виталика. Тамара Игоревна.
— О господи. Тяжелая артиллерия, — простонала я. — Она же меня сожрет.
— Открывай. Я голодный, мне десерт нужен, — ухмыльнулся Глеб.
Тамара Игоревна влетела в квартиру, как фурия. В норковой шубе, с высокой прической, пахнущая «Красной Москвой».
— Лена! Что происходит?! Мне Виталик звонил, плачет, говорит, ты его выгнала, завела любовника-бандита! Ты в своем уме?! В Новый год семью рушить?!
Она увидела Глеба, который стоял в прихожей, прислонившись к стене и ковыряя в зубах спичкой.
— Это... Это вот этот?! — она ткнула в него пальцем с массивным перстнем.
— Добрый вечер, мамаша, — кивнул Глеб. — Бандит к вашим услугам. Чай будете? Или сразу драться начнем?
— Хам! Уголовник! Лена, как ты могла пасть так низко? Виталик — интеллигентный мальчик, инженер! А это что? Грузчик?
— Я строитель, — поправил Глеб. — И, в отличие от вашего инженера, знаю, что такое верность. А сынок ваш — кобель, простите мой французский.
— Не смей оскорблять моего сына! Лена, немедленно выгони этого мужлана и позвони Виталику! Он готов простить тебя!
Меня трясло. Тамара Игоревна всегда умела вывернуть ситуацию так, что виновата я. Десять лет я терпела ее нравоучения, ее советы, как варить борщ и как гладить рубашки.
— Нет, Тамара Игоревна, — тихо сказала я.
— Что «нет»?
— Я сказала: НЕТ! — гаркнула я так, что сама испугалась. — Забирайте своего интеллигентного кобеля и валите оба! Я подаю на развод! И квартиру эту, кстати, мне бабушка оставила, так что Виталик тут никто!
Свекровь схватилась за сердце.
— Ты... Ты пожалеешь! Ты одна останешься, никому не нужная!
— Лучше одна, чем с предателями! — я открыла дверь. — Всего хорошего!
Тамара Игоревна, задыхаясь от возмущения, выплыла в подъезд.
— Проститутка! — бросила она напоследок.
— Ведьма! — весело отозвался Глеб и захлопнул дверь.
Мы переглянулись.
— Ну ты даешь, Ленка, — восхищенно сказал он. — А с виду — одуванчик.
— Достали, — выдохнула я и сползла по стене. — Глеб, я устала. Я просто хочу, чтобы этот год закончился.
***
До курантов оставалось полчаса.
— Слушай, — сказал Глеб. — Здесь душно. И аура плохая. Пошли на крышу?
— На крышу? Там же холодно!
— Оденемся. У меня ключи есть от чердака, я же ремонт делаю, договорился с ЖЭКом.
Мы оделись как капусты. Я в пуховике, поверх него шаль, Глеб в каком-то тулупе. Взяли бутылку шампанского, мандарины и два пластиковых стаканчика.
На крыше было волшебно. Город внизу сиял огнями, снег искрился, ветер щипал щеки.
— Красота... — прошептала я.
— Ага. Лучше, чем в твоей квартире с призраком Виталика, — Глеб открыл шампанское. Пробка улетела куда-то в темноту. — С наступающим, соседка.
Мы чокнулись пластиком.
— Знаешь, Глеб, — сказала я, глядя на город. — Если бы ты не начал сверлить, я бы сейчас ревела в подушку. Спасибо тебе. За перфоратор.
— Обращайся. Могу еще плитку в ванной отбить, если грустно будет.
Я засмеялась. Он стоял рядом, большой, теплый и надежный. Не такой, как Виталик. Не гладкий, не «удобный». Настоящий.
— А почему ты на самом деле один? — спросила я.
Он помолчал.
— Потому что искал ту, которая не побоится мне в морду дать гипсокартоном. И кажется, нашел.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Внизу начали взрываться первые салюты.
— Ты сейчас шутишь?
— Я бывший мент, Лена. Я не шучу. Я факты констатирую.
Он подошел ближе. Взял меня за руку. Его ладонь была шершавой, мозолистой и горячей.
— Можно я тебя поцелую? — спросил он просто. Без всяких «кисуль» и пошлостей.
— А как же полка для кота?
— К черту полку. И кота к черту.
Он наклонился и поцеловал меня. Грубовато, настойчиво, со вкусом водки и мандаринов. И в этот момент где-то вдалеке начали бить куранты.
***
Я проснулась от запаха кофе. Настоящего, густого, свежесваренного, а не той растворимой кислятины, которую годами хлебал Виталик. Этот аромат перебивал даже запах строительной пыли.
Я с трудом разлепила глаза. Потолок был незнакомым — серый бетон без люстры, только одинокая лампочка на проводе. Вспомнила: квартира Глеба. Матрас на полу среди коробок.
Я пошарила рукой рядом — пусто. Место Глеба уже остыло.
— Проснулась, спящая красавица? — раздался хрипловатый голос.
Я повернула голову. Глеб сидел на подоконнике, уже одетый в спортивные штаны, и с усмешкой наблюдал за моими попытками вернуться в реальность. В руках он держал две дымящиеся кружки.
— Ты... Ты умеешь варить кофе? — просипела я спросонья, натягивая одеяло до подбородка.
— Я много чего умею, — он спрыгнул с подоконника и подошел к матрасу. — В турке, на газовой горелке. Плиту-то я еще не подключил. Держи. Лекарство от первого января.
Он протянул мне кружку. Кофе был черный как смоль и сладкий. Глеб сел рядом на корточки, и я заметила, что он выглядит на удивление бодрым, в отличие от меня.
— А который час? — я сделала глоток, чувствуя, как жизнь возвращается в тело.
— Два часа дня. Мы проспали революцию и салют.
— О боже...
Вдруг что-то теплое и пушистое ткнулось мне в бок. Я вздрогнула и чуть не расплескала кофе.
Из складок одеяла на меня смотрели два огромных испуганных глаза. Серый комок шерсти.
— А это кто? — я замерла.
— Это — причина, по которой я встал в семь утра курить, — Глеб почесал комок за ухом. — Нашел в подъезде. Орал громче, чем я с перфоратором вчера. Видимо, тоже кто-то выставил за дверь, как и твоего Виталика. Только этот не ноет.
— Мяу! — возразил котенок, явно требуя внимания.
— Мы его оставим? — я посмотрела на Глеба. Внутри все сжалось от нежности к этому суровому мужику с татуировкой на плече, который возится с блохастым найденышем.
— Мы его оставим, — кивнул он просто, как будто это само собой разумелось. — Если ты не против. Полку-то я все-таки повешу.
Глеб наклонился и поцеловал меня в висок. От него пахло кофе и табаком.
— С Новым годом, Лена.
— С Новым годом, Глеб.
Я смотрела на котенка, лакающего молоко из блюдца (которое Глеб, оказывается, уже поставил рядом), на строительный хаос вокруг, на снег за окном. Здесь, на голом матрасе, начиналась новая жизнь. Без «удобного» мужа, без идеального порядка, зато с настоящим кофе и мужчиной, которому очень нужна полка и я.
Честно признайтесь: вы бы смогли вот так, в одну секунду, променять "стабильного, но подлого" инженера на "сурового мужика с матрасом на полу"? Или Лена просто сбежала из одной крайности в другую от отчаяния?
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»