Нина стояла у зеркала в прихожей, нервно поправляя шарф. В кармане пальто лежала маленькая, но тяжелая тайна — пластиковый тест с двумя полосками. Она узнала об этом всего два часа назад, и мир вокруг, казалось, изменил свою плотность. Стал ярче, резче и... опаснее.
— Коль, ну мы опаздываем! — крикнула она в глубину их просторной трехкомнатной квартиры.
Эту квартиру Нина получила в наследство от бабушки. Сталинка с высокими потолками, скрипучим паркетом и запахом старых книг, который Нина бережно хранила. Она работала главным технологом на пищевом производстве, привыкла к порядку и ответственности. А вот Коля... Коля был мягким. Слишком мягким для мужчины тридцати пяти лет.
Муж вышел из спальни, виновато улыбаясь. В руках он держал пакет с подарками для своей матери и сестры.
— Нинок, ну не кипятись. Мама всё равно раньше десяти за стол не сажает. Слушай, — он замялся, опустив глаза, — может, сегодня дадим согласие? Ну, я про прописку Светки!
Нина выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна раздражения. Этот разговор длился уже полгода. Света, младшая сестра Коли, тридцатилетняя «девочка в поиске себя», приехала из области покорять город, но пока покорила только диван в однокомнатной квартире их матери, Юлии Ивановны.
— Коля, я уже сказала: нет. Временную регистрацию я ей сделала? Сделала. Этого достаточно для работы. Постоянная прописка в моей квартире ей не нужна.
— Ну она же сестра... Ей ипотеку не дают без постоянной, — заныл Коля, надевая ботинки. — Мама говорит, что мы как чужие. У нас три комнаты, мы вдвоем...
«Уже не вдвоем», — подумала Нина, невольно коснувшись живота. Но вслух ничего не сказала. Ей хотелось сделать этот подарок мужу под бой курантов, увидеть его счастливые глаза.
— Пошли, Коля. Закрыли тему. Праздник всё-таки.
На улице падал крупный, липкий снег. Город шумел, взрывался петардами, пах мандаринами и порохом. Юлия Ивановна жила в соседнем доме, в тесной «хрущевке». Идти было минут десять, но Нина специально ускорила шаг. Ей хотелось свежего воздуха.
Они подошли к подъезду свекрови раньше времени. На часах было всего девять вечера. Обычно Юлия Ивановна требовала приходить к десяти, чтобы «не мешаться под ногами во время готовки», но Коля перепутал время в сообщении.
— Ладно, поможем нарезать салаты, — смирилась Нина.
Поднялись на третий этаж. Дверь в квартиру свекрови была не заперта — обычное дело в суете праздника, когда то и дело бегают в магазин за майонезом. Коля уже потянулся к звонку, но Нина перехватила его руку. Из приоткрытой двери доносились голоса. Громкие, злые и очень отчетливые.
— ...да тюфяк он у неё! Тюфяк! — это был голос Светы, визгливый и капризный. — Сколько можно тянуть? Я уже вещи собрала!
Нина замерла. Коля тоже напрягся, его лицо вытянулось.
— Тише ты, дура, — шикнула Юлия Ивановна. — Придут сейчас. Всё будет, Светочка. Сегодня я его дожму. Надавлю на жалость. Скажу, что у меня давление, что мне покой нужен, а ты в одной комнате со мной — это невозможно. Пусть прописывает и перевозит тебя к ним.
— А эта? Крыса его канцелярская? — фыркнула Света. — Она же уперлась рогом. «Бабушкина квартира, память...» Тьфу!
Нина почувствовала, как холод из подъезда проникает под кожу. Но то, что она услышала дальше, заставило её сердце пропустить удар.
— Ничего, — голос свекрови стал елейным, тягучим, как прокисшее варенье. — Нина его — баба пустая. Три года живут, а детей нет. Значит, бракованная. Колечка мой мягкий, он детей хочет. Мы ему потихоньку внушим, что с такой женой будущего нет. А пока пусть пропишет. Как только штамп в паспорте будет, у тебя, Света, появятся права. Поживешь у них в маленькой комнате, устроишь ей веселую жизнь. Глядишь, она сама сбежит. А квартирка-то, если они в браке ремонт сделают да вложатся, уже общей считаться будет при грамотном юристе... Или просто выживем её. Коля — собственник номинальный, но муж. Имеет право сестру вселить.
— Мам, ты гений! — хихикнула Света. — А этот ее сервиз чешский я выкину сразу. Бесит.
Нина посмотрела на мужа. Коля стоял бледный, как мел. Его губы дрожали. Он слушал, как самые родные люди — мать и сестра — планируют разрушение его семьи, называя его жену «бракованной», а его самого — тюфяком.
В этот момент у Нины на глаза навернулись слёзы. Не от обиды за себя, нет. Ей стало невыносимо жаль ту маленькую девочку внутри себя, которая так старалась понравиться этой семье. Которая возила Юлию Ивановну по врачам, покупала Свете дорогие подарки на дни рождения, терпела колкости. Она вспомнила, как в прошлом году, когда она лежала с гриппом, свекровь даже не позвонила, зато прислала список продуктов, которые нужно купить к её юбилею.
Она жалела свои нервы. А ведь кортизол — гормон стресса — сейчас, в эту самую минуту, мог навредить маленькой жизни, зародившейся внутри неё. Она читала об этом: сильный стресс матери спазмирует сосуды, и малыш недополучает кислород.
«Хватит, — подумала Нина. — Мой ребенок не будет дышать этим ядом».
Она решительно толкнула дверь.
В прихожей пахло дешевыми духами Светы и пригоревшим мясом. Юлия Ивановна, в нарядном люрексовом платье, застыла с салатницей в руках. Света, развалившаяся в кресле с бокалом вина, поперхнулась.
— Ой, Колечка, Ниночка... А вы чего так рано? — фальшиво защебетала свекровь, мгновенно натягивая маску радушия. — А мы тут секретничаем...
Нина не стала разуваться. Она прошла прямо в комнату в уличных сапогах, оставляя грязные следы на ковре.
— Мы слышали, — тихо сказал Коля. Его голос звучал хрипло, незнакомо.
— Что слышали? — глаза Юлии Ивановны забегали.
— Всё слышали, — Нина встала рядом с мужем, взяв его за ледяную руку. — И про «пустую бабу», и про план захвата моей квартиры, и про то, как вы Колю тюфяком считаете.
Повисла тишина. Такая густая, что слышно было, как тикают старые часы на стене.
— Ну и что? — вдруг визгливо крикнула Света, вскакивая с кресла. — А что, неправда? Ты, мещанка, сидишь на трех комнатах одна! А я, родная кровь, должна по съемным хатам мыкаться или с матерью ютиться? У Кольки прав на эту квартиру нет, так хоть по совести...
— Совести? — Нина усмехнулась. Это была страшная усмешка. — По совести, Света, люди работают и покупают своё. Или снимают. А не ждут, пока можно будет отобрать чужое.
— Коля! — Юлия Ивановна схватилась за сердце, картинно закатывая глаза. — Коля, ты позволишь ей так с матерью разговаривать? Мне плохо! У меня криз!
Раньше Коля бросился бы за каплями, начал бы извиняться, суетиться. Но сейчас он стоял неподвижно. Он смотрел на мать, и в его взгляде умирала детская, слепая любовь.
— Мама, не надо, — сказал он глухо. — Я всё слышал. Ты хотела разрушить мою семью, чтобы пристроить Светку. Ты назвала мою жену бракованной.
— Да потому что она не рожает тебе! — заорала свекровь, отбросив маску умирающей. — Кому ты нужен будешь на старости лет? А Света — сестра! Она всегда рядом будет!
Нина медленно расстегнула пуховик. Ей стало жарко.
— Юлия Ивановна, — сказала она четко, чеканя каждое слово. — Я не «бракованная». Я беременна. И мой ребенок — ваш внук, кстати — никогда не переступит порог этого дома.
Лицо свекрови вытянулось. Рот открылся, но звука не было. Света плюхнулась обратно в кресло, злобно поджав губы.
— Коля... Сынок... Внук... — пролепетала Юлия Ивановна, пытаясь перестроиться на ходу, меняя тактику с агрессии на елейность. — Ну что ж ты молчала, деточка? Это же всё меняет! Конечно, тогда какая прописка Свете, вам детская нужна... Ой, радость-то какая!
Эта мгновенная перемена была еще омерзительнее, чем открытая злоба. Лицемерие высшей пробы.
— Ничего это не меняет, — жестко оборвал её Коля.
Он подошел к столу, где уже стояли тарелки с закусками, взял бутылку шампанского, которую принес, и положил обратно в пакет.
— Мы уходим, мама.
— Куда?! Новый год через час! Коля, опомнись! Из-за бабы родную мать бросаешь? — взвизгнула Юлия Ивановна, понимая, что теряет контроль над сыном, своим главным ресурсом.
— Не из-за бабы, — Коля обнял Нину за плечи. — А из-за твоей подлости. Я, может, и мягкий человек, мама. Но я не идиот. И я не позволю вытирать ноги об мою жену— никогда.
— Ты пожалеешь! — крикнула им в спину Света. — Приползешь еще!
— Прощайте, — бросила Нина, не оборачиваясь.
Они вышли на улицу. Снег всё так же падал, но теперь воздух казался чистым и вкусным. Нина вдохнула полной грудью. Дрожь отпустила.
Они шли молча до самого своего подъезда. Около двери Коля остановился, поставил пакет в снег и повернулся к Нине. В свете фонаря было видно, что он плачет. Тихо, по-мужски скупо.
— Нина... Прости меня. Прости, что я был слепым. Я же думал... думал, они просто добра нам хотят. Что я должен всем помогать.
Нина посмотрела на него. В этот момент она увидела не «тюфяка», а мужчину, которому было очень больно, но который нашел в себе силы отрезать гнилую часть своей жизни ради неё.
— Ты не виноват, что у тебя такие родственники, Коль, — тихо сказала она, стирая слезу с его щеки. — Главное, что ты выбрал нас. Меня и...
— ...и нашего малыша, — закончил он, опускаясь перед ней на колени прямо в сугроб и прижимаясь лицом к её животу, скрытому под пальто. — Я тебя никому в обиду не дам. Клянусь.
Нина улыбнулась.
Дома они накрыли стол вдвоем. Без холодца и жирных салатов свекрови, зато с бутербродами с икрой и мандаринами. В углу мерцала ёлка.
Когда начали бить куранты, Нина подняла бокал с соком, а Коля — с шампанским.
— За новую жизнь, — сказал он. — В нашем доме. Где нет места лжи.
Где-то в соседнем доме две злые женщины сидели над тазом оливье, обвиняя друг друга во всех грехах и захлебываясь собственной желчью. А в квартире с высокими потолками было тихо, тепло и спокойно.
Справедливость — это не когда наказывают других. Справедливость — это когда ты перестаешь позволять делать себе больно и начинаешь жить свою жизнь. Нина знала: теперь всё будет хорошо. Она, Коля и маленькая точка на УЗИ, которая уже стала их главной защитой от всего мира.