– Татьяна Петровна, давайте сначала послушаем, что написано в завещании, – тихо, но твёрдо ответила Ольга, чувствуя, как внутри всё холодеет.
Она стояла в небольшом кабинете нотариуса, где пахло старой бумагой и свежим кофе из автомата в коридоре. Стены были обклеены бежевыми обоями, на подоконнике цвёл скромный фикус, а за столом сидел сам нотариус – мужчина средних лет с усталыми глазами и аккуратной бородкой. Рядом с Ольгой пристроилась её тетя Людмила, сестра покойной матери, высокая женщина с ярко-рыжими волосами и вечной улыбкой, которая сейчас казалась особенно натянутой.
Людмила приехала первой, ещё до Ольги, и уже успела разложить на столе какие-то свои бумаги – старые фотографии, выписки из домовой книги, даже потрёпанный паспорт матери. Ольга заметила это краем глаза и почувствовала лёгкий укол тревоги. Всё последние месяцы, с тех пор как мама ушла, тетка звонила почти каждый день: то интересовалась здоровьем, то вспоминала детство, то ненароком спрашивала, когда будет оглашение завещания.
– Конечно, конечно, послушаем, – Людмила кивнула, но в голосе её сквозило нетерпение. – Просто я думаю, справедливость должна восторжествовать. Мы ведь с Валечкой всегда были близки. Она мне столько раз говорила: «Люда, ты мне как сестра родная». А квартиру эту мы вместе выбирали ещё в девяностые, помнишь, Оленька? Я тогда помогала с ремонтом, обои клеила, мебель таскала...
Ольга промолчала. Она помнила совсем другое: как мама одна тянула ипотеку, как ночами работала бухгалтером на двух работах, чтобы выплатить кредит за эту двухкомнатную квартиру в спальном районе Москвы. Тетка Людмила тогда жила в другом городе, приезжала раз в год на день рождения и всегда с пустыми руками, но с кучей советов, как лучше жить.
Нотариус кашлянул, привлекая внимание, и открыл папку.
– Итак, завещание Валентины Ивановны Смирновой, составленное третьего марта текущего года в моём присутствии. Присутствующие: наследница по завещанию Ольга Валентиновна Петрова и родственница Людмила Петровна Ковалева.
Он сделал паузу, поправил очки и начал читать ровным, официальным голосом:
– Я, Смирнова Валентина Ивановна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю всё своё имущество, включая квартиру по адресу Москва, улица Профсоюзная, дом 45, корпус 2, квартира 78, единственной дочери Петровой Ольге Валентиновне...
Людмила резко подалась вперёд.
– Простите, а как же я? – её голос сорвался на высокую ноту. – Валечка же обещала! Мы столько лет...
Нотариус поднял руку, останавливая её.
– Прошу не перебивать. Далее: «Прошу учесть, что моя сестра Людмила Петровна Ковалева в последние годы не поддерживала со мной близких отношений и не оказывала помощи ни моральную, ни материальную. Поэтому я сознательно лишаю её права на наследство. Всё имущество, включая сбережения на счёте в Сбербанке, передаётся дочери Ольге».
В кабинете повисла тишина. Ольга почувствовала, как кровь приливает к щекам – не от радости, а от внезапного стыда за мать, которая так прямо, при свидетелях, выразила свою волю. Людмила побледнела, её губы задрожали.
– Это... это невозможно, – прошептала она. – Валечка не могла так написать. Она была больна последние месяцы, наверняка не в себе...
– Завещание составлено в присутствии врача, – спокойно ответил нотариус. – Есть справка о дееспособности. Всё абсолютно законно.
Людмила повернулась к Ольге. Глаза её наполнились слезами, но Ольга видела – это не горе, а обида и злость.
– Оленька, милая, – тетка схватила её за руку. – Ты же не станешь так поступать с родной тётей? Мы ведь семья. Я тебе как вторая мама была. Помнишь, как я тебя в детстве на каруселях катала? А когда ты в институт поступала, я тебе платье покупала...
Ольга мягко, но решительно высвободила руку.
– Татьяна Петровна, я всё помню. Но это решение мамы. Она так хотела.
– Решение? – Людмила повысила голос. – Это ты её подговорила, да? Сидела у постели, нашептывала, пока я в своём Тамбове работала как проклятая! Я ведь ей каждый месяц деньги посылала, чеки есть!
Ольга покачала головой. Она знала правду: последние годы мама жила на свою пенсию и на помощь дочери. От тётки приходили только открытки к праздникам да редкие звонки с просьбами занять до зарплаты.
Нотариус закрыл папку.
– Документы будут готовы через две недели. Ольга Валентиновна, вам нужно будет прийти за свидетельством о праве на наследство.
Людмила вскочила.
– Я буду оспаривать! – почти крикнула она. – Это несправедливо! Половина квартиры по праву моя – мы с Валечкой вместе приватизировали её в девяносто третьем!
– Приватизация была на имя Смирновой Валентины Ивановны единолично, – сухо заметил нотариус. – Ваше имя в документах не значится.
Тётка замерла, потом медленно опустилась на стул. Лицо её стало серым.
Они вышли из конторы вместе, но на улице Людмила вдруг остановилась.
– Оленька, – голос её стал тихим, почти просительным. – Давай по-хорошему. Продай квартиру, поделим деньги. Тебе одной столько не надо, а мне... мне на лечение нужно. У меня давление, сердце...
Ольга посмотрела на неё внимательно. Впервые за многие годы она видела тётку без маски заботливой родственницы – только усталую женщину за шестьдесят, с морщинами и крашеными волосами.
– Я не буду продавать, – тихо ответила Ольга. – Это мамин дом. Мой дом теперь.
– Твой дом, – Людмила усмехнулась горько. – А я что, чужая? После всего?
– Вы давно стали чужой, – сказала Ольга, и слова эти дались ей тяжело, но честно. – Когда перестали звонить не только по праздникам. Когда мама болела, а вы даже не приехали.
Людмила отвернулась. На глазах её блеснули слёзы – настоящие ли, Ольга не знала.
– Ладно, – сказала тётка наконец. – Я найду адвоката. Посмотрим, чья возьмёт.
Она ушла быстро, почти бегом, к метро. Ольга осталась стоять на тротуаре, глядя ей вслед. В горле стоял ком. Она ожидала скандала, слёз, упрёков – но не такого холодного расчёта с самого начала. «Как квартирку делить будем?» – эти слова всё ещё звучали в ушах.
Дома, в той самой квартире на Профсоюзной, Ольга долго сидела на мамином любимом диване. Квартира была небольшой, но уютной: светлые обои в гостиной, старый сервант с хрусталём, который мама берегла «на особый случай», балкон с видом на двор, где росли тополя. Здесь всё дышало мамой – её запахом, её вещами, её жизнью.
Ольга достала телефон и открыла переписку с тёткой за последние годы. Сообщения были редкими: «С праздником!», «Как здоровье?», «Занять до зарплаты можно?». Ни одного «как дела» после того, как мама попала в больницу. Ни одного звонка в реанимацию.
Она вспомнила, как в последние месяцы мама часто говорила:
– Оленька, не отдавай никому квартиру. Это всё, что у меня есть для тебя. И не верь Людке – она только о себе думает.
Тогда Ольга отмахивалась – мол, что ты, мама, мы же семья. Но теперь видела всё ясно.
Телефон зазвонил. Номер был незнакомый.
– Ольга Валентиновна? – мужской голос, уверенный, деловой. – Меня зовут Сергей Иванович, я адвокат. Ваша тётя, Людмила Петровна, обратилась ко мне по поводу наследства. Предлагаю встретиться и обсудить возможные варианты...
Ольга закрыла глаза. Значит, всё только начинается.
Она глубоко вздохнула и ответила спокойно:
– Передайте Людмиле Петровне, что встречаться мы не будем. И адвокат мне тоже не нужен – завещание ясное.
– Но есть нюансы, – начал адвокат. – Обязательная доля, совместное проживание...
– До свидания, – Ольга положила трубку.
Она встала, подошла к окну. Во дворе дети катались с горки, смеялись. Жизнь продолжалась. А у неё теперь был дом – настоящий, мамин подарок. И никто его не отберёт.
Но в глубине души Ольга знала: тётка не сдастся так просто. Будут звонки, письма, может, даже суд. И придётся защищать то, что по праву принадлежит ей.
Она налила себе чаю, села за стол и открыла мамин старый альбом с фотографиями. На одной из них – молодая мама и тётя Людмила, обнимаются на фоне той самой квартиры, ещё пустой, с голыми стенами. Обе улыбаются. Когда-то они были близки.
Ольга закрыла альбом. Прошлое осталось прошлым.
А впереди – борьба за будущее.
– Ольга Валентиновна, вы уверены, что не хотите пойти на мировую? – голос адвоката Сергея Ивановича звучал мягко, почти по-отечески. – Мы могли бы предложить разумный компромисс. Скажем, половину стоимости квартиры наличными. Это ведь немалая сумма.
Ольга сидела в своей гостиной, прижав телефон к уху. За окном моросил декабрьский дождь, капли стучали по подоконнику, а в комнате пахло свежезаваренным чаем с мятой – мама всегда добавляла мяту, когда нервничала. Теперь этот ритуал перешёл к дочери.
– Сергей Иванович, – ответила она спокойно, хотя внутри всё кипело. – Я уже сказала: встречаться не буду. Завещание ясное, документы в порядке. Мама всё решила сама.
– Но ваша тётя настаивает на обязательной доле, – адвокат сделал паузу, словно давая словам осесть. – Она пенсионерка, нетрудоспособная, проживала совместно с наследодателем...
– Проживала совместно? – Ольга невольно повысила голос. – Она живёт в Тамбове уже двадцать пять лет! Последний раз в этой квартире ночевала, когда я в седьмой класс ходила.
Адвокат кашлянул.
– Тем не менее, Людмила Петровна предоставила справку о временной регистрации по этому адресу. Говорит, что приезжала ухаживать за сестрой в последние месяцы.
Ольга замерла. Временная регистрация? Она перебрала в памяти все визиты тётки. Да, пару раз Людмила приезжала на неделю – якобы помочь по хозяйству. Мама тогда лежала в больнице, а потом дома, на капельницах. Тётка действительно ночевала здесь, готовила каши, но чаще сидела в телефоне или смотрела сериалы. А потом уезжала, оставляя маму одну.
– Это манипуляция, – тихо сказала Ольга. – Мама бы никогда...
– Суд разберётся, – прервал адвокат. – Мы подали иск. Первое заседание через месяц. Рекомендую вам найти представителя.
Он положил трубку. Ольга осталась сидеть, глядя в пустоту. Месяц. Целый месяц нервотрёпки, допросов, воспоминаний о маминой болезни. И всё ради чего?
Вечером того же дня раздался звонок в дверь. Ольга выглянула в глазок – на площадке стояла Людмила с большой сумкой через плечо и чемоданом на колёсиках.
Она открыла дверь на цепочку.
– Что вы здесь делаете?
– Оленька, пусти, – тётка выглядела уставшей после дороги, волосы растрепались, пальто в снегу. – Я приехала. Буду жить здесь, пока суд не решит.
– Жить здесь? – Ольга почувствовала, как кровь отхлынула от лица. – Это моя квартира.
– Пока ещё спорная, – Людмила попыталась улыбнуться. – Я зарегистрировалась, имею право. И вещи свои привезла – не на улице же ночевать.
Ольга захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Она набрала номер участкового – тот посоветовал вызвать полицию, но предупредил: если есть регистрация, выселить не смогут. Придётся ждать суда.
На следующий день Людмила уже хозяйничала на кухне. Она заняла мамину комнату – «потому что мне спина болит, нужен жёсткий матрас», – а Ольге оставила свою бывшую детскую. Вещи тётки заполнили шкафы: старые кофты, банки с соленьями, какие-то коробки с документами.
– Оленька, я борща наварила, – крикнула Людмила из кухни. – По маминому рецепту. Иди есть, а то остынет.
Ольга вышла, села за стол. Борщ пах знакомо, но есть не хотелось.
– Зачем вы это делаете? – спросила она тихо. – Мама ясно написала, чего хотела.
Людмила размешивала сметану в тарелке.
– А ты думаешь, мне легко? – голос её дрогнул. – Пенсия маленькая, квартира в Тамбове ветхая. Я всю жизнь на сестру надеялась. Мы же вдвоём из деревни приехали, вместе выживали. А ты... ты одна останешься, зачем тебе столько?
– Это не «столько», – ответила Ольга. – Это мамин дом. Последнее, что от неё осталось.
– И от меня тоже, – Людмила подняла глаза. – Я ведь помогала. Когда ты маленькая была, я деньги присылала. Когда Валечка в декрете сидела – я посылки слала.
Ольга вспомнила те посылки: старые вещи, консервы, иногда немного денег. Да, было. Но потом всё прекратилось – тётка вышла замуж, родила своих детей, переехала.
– Вы могли бы просто попросить помощи, – сказала Ольга. – Без суда, без вранья о регистрации.
Людмила отодвинула тарелку.
– Попросить? Гордость не позволяет. А суд – это законно. Обязательная доля положена.
Жизнь в квартире превратилась в тихую войну. Людмила вставала рано, включала телевизор на полную громкость, готовила на двоих, но всё время напоминала: «Это пока моё тоже». Ольга уходила на работу пораньше, возвращалась поздно, запиралась в своей комнате.
Однажды вечером она нашла тётку в мамином серванте – Людмила перебирала хрусталь.
– Что вы делаете?
– Смотрю, что можно продать, – спокойно ответила тётка. – Сервиз этот дорогой, бабушкин ещё. На лекарства мне хватит.
Ольга вынула из рук бокал.
– Ничего вы не продадите. Это моё.
– Пока моё тоже, – повторила Людмила упрямо.
Ольга не выдержала – вышла на балкон, закурила, хотя бросила год назад. Холодный воздух декабрьской Москвы обжигал лёгкие. Она набрала подругу Катю.
– Кать, я не знаю, сколько ещё выдержу. Она здесь живёт, как хозяйка.
– Оля, найми адвоката, – посоветовала Катя. – И собери доказательства. Выписки из больницы, свидетелей, что тётка не ухаживала.
Ольга так и сделала. Адвокат, молодая женщина по имени Анна Сергеевна, выслушала историю и кивнула:
– Шансы хорошие. Временная регистрация не равна совместному проживанию. А помощь – нужно доказать. У вас есть свидетели?
Были. Соседка снизу, которая каждый день заходила к маме. Медсестра из поликлиники. Даже участковый терапевт.
Но самое главное Ольга нашла сама – в мамином старом ежедневнике. Там были записи последних месяцев: даты, когда приходила Ольга, когда медсестра, когда соседка. И ни одной пометки о Людмиле, кроме одной: «Люда приезжала, посидела час, уехала».
А ещё – письмо. Мама написала его за неделю до смерти, но не успела отправить. Адресовано Ольге.
«Доченька, если что-то случится, не отдавай квартиру Людке. Она хорошая, но жадная. Всё, что у меня есть – тебе. Живи счастливо. Целую, мама».
Ольга прочитала письмо и заплакала впервые за долгое время.
Суд назначили на конец января. Людмила готовилась тщательно: собрала старые фотографии, где они с мамой вместе, нашла каких-то дальних родственников в свидетели, даже принесла чеки переводов десятилетней давности.
Ольга тоже готовилась. С адвокатом они подали встречный иск о признании регистрации фиктивной.
За неделю до заседания Людмила вдруг заболела – давление скакнуло, вызвали скорую. Ольга сидела рядом, держала за руку.
– Может, помиримся? – прошептала тётка. – Половина тебе, половина мне. Продадим, я уеду.
Ольга посмотрела на неё долго.
– Нет, – ответила тихо. – Это мамина воля.
Людмила отвернулась к стене.
В день суда пошёл снег. Ольга стояла в коридоре суда, сжимая папку с документами. Сердце билось ровно – она знала, что права.
Людмила пришла с адвокатом, бледная, но решительная.
Заседание началось. Судья – женщина средних лет с усталым взглядом – зачитала материалы.
Сначала выступила сторона Людмилы: обязательная доля, нетрудоспособность, помощь сестре.
Потом Ольга. Анна Сергеевна говорила чётко, показывала ежедневник, письмо, справки.
Свидетели подтвердили: Людмила приезжала редко, помощи существенной не оказывала.
Судья удалилась на совещание.
Ольга вышла в коридор. Людмила сидела на скамейке напротив, сгорбившись.
– Знаешь, – вдруг сказала тётка, не поднимая глаз. – Если проиграю... я уеду. И больше не вернусь.
Ольга промолчала.
Судья вернулась.
– В удовлетворении иска Ковалевой Людмилы Петровны отказать полностью. Завещание Смирновой Валентины Ивановны признать действительным. Квартира переходит в собственность Петровой Ольги Валентиновны.
Людмила встала, пошатнулась. Адвокат поддержал её под локоть.
Она посмотрела на Ольгу – в глазах была не злость, а пустота.
– Поздравляю, – прошептала тётка. – Ты выиграла.
Ольга кивнула. Она ожидала радости, облегчения – но почувствовала только усталость.
Людмила собрала вещи в тот же вечер. Ольга помогла донести чемодан до такси.
– Прощай, Оленька, – сказала тётка на прощание. – Может, когда-нибудь...
– Не думаю, – тихо ответила Ольга.
Такси уехало. Снег падал крупными хлопьями, заметая следы.
Ольга вернулась в квартиру. Теперь она была по-настоящему одна – в мамином доме, который остался её.
Но в тишине комнат всё ещё звучал голос тётки: «Как квартирку делить будем?»
И Ольга поняла: некоторые раны заживают долго.
– Прощай, Оленька, – тихо повторила Людмила, стоя у открытой двери такси. – Может, когда-нибудь простишь.
Ольга не ответила. Она только кивнула, и машина тронулась, оставляя за собой мокрые следы на снегу. Дверь подъезда захлопнулась, и в подъезде стало тихо, как будто весь мир на миг затих.
Ольга поднялась по лестнице медленно, ступенька за ступенькой. Ключи в руке были холодными. Она вошла в квартиру, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина. Настоящая, густая тишина, которой не было уже несколько месяцев.
В воздухе ещё витал слабый запах тёткиных духов – дешёвых, сладких, которые Людмила покупала на рынке. На кухне осталась кастрюля с недоваренным супом, на подоконнике – банка с солёными огурцами, которую тётка привезла «из своих запасов». Ольга открыла окно, впуская холодный февральский воздух. Пусть выветрится всё чужое.
Она прошла по комнатам, трогая вещи пальцами, словно проверяя – да, это её дом. Мамин сервант с хрусталём стоял на месте, ежедневник лежал на полке, письмо – в ящике стола. Всё осталось.
Вечером того же дня позвонила Анна Сергеевна, адвокат.
– Ольга Валентиновна, поздравляю ещё раз. Решение вступило в силу. Если будут апелляции – маловероятно, но я на связи.
– Спасибо вам, – искренне сказала Ольга. – Без вас я бы не справилась.
– Вы и сами справились, – мягко ответила Анна. – Просто вам нужна была поддержка. Многие в таких ситуациях сдаются.
Ольга положила трубку и села на диван. Включила телевизор, но сразу выключила – шум мешал. Она достала мамин альбом с фотографиями, который так и не успела убрать после суда.
Листала медленно. Вот мама молодая, с тёткой Людмилой на фоне новостройки – той самой квартиры, ещё без отделки. Обе смеются, обнимаются. Дальше – Ольга маленькая, на руках у мамы, а рядом Людмила с подарком, огромным плюшевым медведем. Были времена, когда они действительно были близки.
Ольга закрыла альбом. Прошлое не перепишешь. Люди меняются, отношения остывают, а иногда и вовсе рушатся под тяжестью корысти.
Через неделю пришло письмо – обычное, бумажное, в конверте с тамбовским штемпелем. Ольга узнала почерк тётки сразу.
Она долго держала конверт в руках, не решаясь открыть. Наконец разорвала.
«Оленька!
Пишу, чтобы извиниться. Я вела себя плохо, знаю. Злилась, что Валечка всё тебе оставила, а меня обошла. Но теперь понимаю – сама виновата. Не звонила, не приезжала, только о себе думала. Прости, если сможешь.
Квартиру свою в Тамбове продала, купила маленькую однокомнатную здесь, в Москве, недалеко от метро. Работаю уборщицей в поликлинике – пенсии не хватает. Дети свои давно разъехались, помогают мало.
Не жду, что ты ответишь. Просто хотела сказать – я не злюсь. Ты права была. Живи счастливо в своём доме.
Тётя Люда».
Ольга прочитала письмо дважды. Грудь сжало – не от злости, а от какой-то тихой грусти. Она представила тётку в маленькой квартире, одну, с банками солений и старыми фотографиями. Жизнь не всегда справедлива, но иногда сама расставляет всё по местам.
Она не ответила. Не потому, что не простила – просто не знала, что сказать. Некоторые связи рвутся навсегда, и это тоже часть жизни.
Прошёл месяц. Ольга сделала небольшой ремонт – поменяла обои в гостиной на светлые, бежевые, как мама хотела, но не успела. Купила новый диван, мягкий, с подушками. На балконе посадила цветы в горшках – фиалки, как у мамы на подоконнике когда-то.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, она встретила в подъезде соседку снизу, тётю Галю, которая свидетельствовала в суде.
– Оленька, как ты? – спросила женщина, улыбаясь. – Тихо у тебя теперь, хорошо.
– Хорошо, – кивнула Ольга. – Спасибо вам ещё раз.
– Да что ты, милочка. Я за Валечкой твоей сколько лет смотрела – знаю, кто помогал, а кто только языком.
Они посмеялись тихо, по-соседски.
Летом Ольга впервые за долгое время поехала в отпуск – одна, на море, в небольшой пансионат в Крыму. Сидела на берегу, смотрела на волны и думала: мама бы одобрила. Дом ждёт её, целый, свой.
Вернувшись, она повесила в гостиной новую фотографию – свою, на фоне моря. Рядом – мамину, старую, где она улыбается молодой и счастливой.
Телефон иногда звонил – незнакомые номера, наверное, риелторы или старые знакомые. Но от тётки Людмилы больше не было ни звонков, ни писем.
Ольга не искала её. Жизнь шла дальше.
Осенью она познакомилась с мужчиной – коллегой по работе, тихим, добрым, с тёплыми руками. Его звали Андрей. Они гуляли по парку, пили кофе в маленьких кафе, и Ольга впервые за долгое время почувствовала – да, можно снова доверять.
Однажды вечером, сидя на кухне с чашкой чая, она посмотрела в окно. Во дворе горели фонари, дети бегали с санками – зима возвращалась.
– Мам, – тихо сказала Ольга в пустоту. – Всё хорошо. Дом наш. Я счастлива.
И в этой тишине, в тепле своей квартиры, она поняла: наследство – это не только стены и мебель. Это память, это любовь, это право жить так, как хочется тебе, а не кому-то другому.
Она выключила свет, легла спать. За окном шёл снег, мягко укрывая город. А в её доме наконец-то воцарился покой.
Рекомендуем: