– Галь, ты что, с ума сошла? – Катя поставила чашку на стол так резко, что чай плеснул на клеенку. – Триста пятьдесят тысяч? В «Быстроденьгах»? Ты хоть понимаешь, какие у них проценты?
– Понимаю, – Галина отвернулась к окну, где за мутным стеклом серел февральский двор. – Но Ира приезжает. Первый раз за пять лет. С Андреем. Я не могу... не могу встретить их в этой... – она обвела рукой кухню с облупившимся кафелем и старым холодильником «Бирюса».
– Мам, это твоя сестра. Она же знает, как ты живешь.
– Знает, – Галина усмехнулась. – Поэтому и приезжает раз в пятилетку. Позвонит на Новый год, расскажет про очередной круиз, про новую квартиру в Сочи, про то, как Андрей купил ей на день рождения браслет от Картье. А я что? Рассказываю про то, как нам премию не выплатили третий месяц подряд? Про то, что крыша течет, а управляющая компания разводит руками?
Катя вздохнула и взяла мать за руку.
– Мам, ну хватит. Сколько можно сравнивать себя с Иркой? У нее своя жизнь, у тебя своя.
– Легко говорить, – Галина высвободила руку и прошлась по кухне. – Ты молодая, у тебя Лешка, дети. А мне пятьдесят восемь. Одна. Работаю бухгалтером за двадцать три тысячи. Живу в двухкомнатной хрущевке, где обои еще от бабушки. И когда моя успешная сестра с ее богатым мужем сядут за мой стол... что они увидят?
– Они увидят женщину, которая вырастила замечательную дочь, – тихо сказала Катя. – Которая честно работает всю жизнь. Которая помогает соседям, печет лучшие пироги на районе и...
– Катюш, перестань, – Галина махнула рукой. – Я уже все решила. Деньги взяла вчера. Сегодня иду за покупками.
Молчание повисло тяжелое, как мокрый снег на проводах.
– Мам, – наконец проговорила Катя, – я с тобой не спорю. Но обещай мне одно. Когда они уедут, когда весь этот спектакль закончится, ты подумаешь, зачем тебе все это было нужно. Правда подумаешь.
Галина кивнула, не глядя на дочь, и вышла в коридор надевать пальто.
***
Магазин «Деликатесы мира» располагался в новом торговом центре на окраине города, и Галина зашла туда впервые. Раньше просто не было причины. Ее обычный маршрут пролегал через «Пятерочку» у дома, где она выбирала самое дешевое молоко и считала каждую копейку до зарплаты.
Здесь пахло совсем по-другому. Дорогими сырами, свежей выпечкой, чем-то пряным и заморским. За прилавком молодая девушка в безупречно белом фартуке улыбалась так, словно все покупатели были ее личными друзьями.
– Добрый день! Чем могу помочь?
– Мне... – Галина замялась, доставая из сумки мятый листок с записями. – Мне нужна икра. Красная. И черная, если есть.
– Конечно! У нас отличная кетовая, крупнозернистая, из Камчатки. Триста граммов три тысячи восемьсот. Черная – осетровая, пятьдесят граммов за восемь тысяч пятьсот.
Галина сглотнула. Восемь с половиной тысяч за крошечную баночку. За эти деньги она покупала продукты на две недели.
– Беру, – услышала она свой голос словно со стороны.
Девушка засияла еще ярче.
– Прекрасно! Еще что-нибудь? У нас сегодня свежие устрицы из Франции, крабы камчатские...
– Устрицы, – выдохнула Галина. – И крабы. По килограмму.
Цифры на чеке росли с пугающей скоростью. Двадцать три тысячи. Тридцать восемь. Пятьдесят две. Галина смотрела, как продавщица укладывает покупки в фирменные пакеты, и чувствовала странное головокружение. Будто она не она. Будто это чужая жизнь, чужие деньги, чужое безрассудство.
– С вас шестьдесят четыре тысячи семьсот, – девушка все так же улыбалась.
Галина полезла за картой. Той самой, на которую вчера перечислили кредитные деньги. Триста пятьдесят тысяч. Ставка пятьдесят процентов годовых. Выплачивать двадцать четыре месяца по двадцать восемь тысяч в месяц.
Когда она выходила из магазина с тяжелыми пакетами, в голове билась одна мысль, настойчивая и тревожная: «Что я наделала? Господи, что я наделала?»
***
– Это персидский? – спросила женщина в магазине «Восточная сказка», гладя ковер цвета спелой вишни с золотым орнаментом.
– Абсолютно, – заверил продавец, крупный мужчина в жилетке. – Ручная работа. Настоящая персидская классика. Сто восемьдесят на двести семьдесят. Цена сто двадцать тысяч, но для вас, если прямо сейчас, сделаю сто десять.
Галина знала, что врет. В интернете такие ковры продавались за двадцать тысяч, и делали их не в Персии, а в Турции или Китае. Но ей было все равно. Ей нужен был не настоящий персидский ковер. Ей нужен был ковер, который выглядел бы дорого. Который заставил бы Андрея присвистнуть, а Иру поджать губы.
– Беру.
В «Императорском фарфоре» она выбирала сервиз почти час. Перебирала тарелки, чашки, блюдца, пытаясь представить, как это будет смотреться на ее старом столе. Остановилась на комплекте «Нежная роза» – белоснежный фарфор с тонкой розовой каймой и золотым ободком. Сорок восемь предметов. Шестьдесят три тысячи.
– Очень изысканный выбор, – кивнула продавщица, женщина лет шестидесяти с седой укладкой и строгим костюмом. – Этот сервиз делают на заводе в Подмосковье по старинной технологии. Видите, как тонка работа? Просвечивает на свет.
Галина подняла чашку к окну. Действительно, сквозь фарфор проступал свет, нежный и чистый. Красиво. Очень красиво. И совершенно бесполезно, шептал предательский голос в голове. Зачем тебе это? Ты всю жизнь пила чай из старых чашек с отбитыми ручками и была счастлива.
Была ли?
– Заверните, – сказала она решительно.
Вино выбирал консультант в отделе алкоголя – молодой человек с бородкой и энциклопедическими познаниями.
– Если вы хотите произвести впечатление, рекомендую «Шато Лаберж», урожай две тысячи пятнадцатого года. Бордо, классика, безупречная репутация. Бутылка двенадцать тысяч.
– Три бутылки, – сказала Галина, чувствуя, как немеют губы.
Дома она разложила покупки на диване и долго смотрела на них. Пакеты с икрой и морепродуктами в холодильнике, занявшие все полки. Свернутый ковер у стены. Коробки с сервизом. Вино в фирменной упаковке.
Триста двадцать восемь тысяч рублей за три дня.
Оставалось двадцать две тысячи на продукты, цветы, уборку.
Галина села на диван и обняла себя за плечи. Руки тряслись. В горле стоял комок, который не проглотить, не откашлять.
«Я просто хочу, чтобы они увидели, – думала она, раскачиваясь взад-вперед, как ребенок, утешающий сам себя. – Хочу, чтобы хоть раз посмотрели на меня не свысока. Хоть раз. Это же не преступление? Это же нормально – хотеть уважения от родной сестры?»
Телефон вибрировал в кармане. Катя.
«Мам, как дела? Не передумала?»
Галина не ответила. Просто выключила звук и легла на диван, уткнувшись лицом в старую диванную подушку, пахнущую домом, привычной бедностью и одиночеством.
***
Утром пятницы Галина встала в пять. До приезда Иры оставалось десять часов, и нужно было успеть все.
Сначала ковер. Она вызвала мастера через объявление, и тот пришел уже в семь – хмурый дядька лет пятидесяти, от которого пахло табаком.
– Старый куда? – кивнул он на потертый палас, лежавший в гостиной с советских времен.
– Выбросить, – сказала Галина.
Мужчина пожал плечами, свернул палас и вынес в подъезд, к мусорным бакам. Галина проводила взглядом этот свернутый рулон – на нем она училась ползать, когда была совсем малышкой. На нем играли ее дети, когда были маленькими. На нем отец умирал от инфаркта, не дождавшись скорой.
Новый ковер лег на пол тяжело, основательно, пахнуло химией и новизной. Яркий, броский, он сразу сделал комнату какой-то чужой, будто из журнала про красивую жизнь.
Потом сервиз. Галина вымыла старую посуду и аккуратно сложила в коробки, спрятала на антресоли. Расставила новые тарелки в серванте за стеклом. Белые с розовым. Золотая кайма поблескивала в утреннем свете.
Стол накрывала уже в два часа дня. Расстелила белую скатерть, купленную еще для Катиной свадьбы и берегшуюся с тех пор. Разложила приборы – тоже новые, из нержавейки с золотым напылением. Выставила бокалы, салфетки, свечи в подсвечниках.
Икру переложила в хрустальные розетки. Устрицы разложила на большом блюде, украсив лимоном и веточками петрушки, как видела в интернете. Крабов – на отдельную тарелку. Нарезала французский сыр, который купила за две тысячи за триста граммов. Выложила хамон – тонкие розовые ломтики, тающие на языке.
В четыре пришла Катя. Молча оглядела комнату, стол, остановила взгляд на матери.
– Ты похудела, – сказала она тихо.
– Волнуюсь, – Галина поправила салфетку на столе в десятый раз. – Думаешь, нормально? Не слишком? Может, свечи убрать? Нет, со свечами лучше. Солиднее.
– Мам.
– Что?
– Посмотри на меня.
Галина подняла глаза. Катя смотрела на нее с такой тоской и любовью, что у Галины защипало в носу.
– Не плачь только, – пробормотала она. – Косметику размажу, а переделывать некогда.
– Я просто хочу, чтобы ты помнила, – медленно произнесла Катя, – что бы ни случилось сегодня, я люблю тебя. И Лешка любит. И дети. И тетя Вера из пятой квартиры, и Людмила Петровна из школы, и все, кто знает тебя настоящую. Не вот эту, – она обвела рукой накрытый стол, – а настоящую. Которая печет пирожки с капустой по субботам и приносит нам. Которая сидела с моими детьми, когда они болели, три дня подряд, не уходя. Которая...
– Катюш, хватит, – Галина отвернулась к окну. – Они сейчас приедут. Мне нужно переодеться.
Катя вздохнула и пошла к двери.
– Я буду дома. Если что – звони. В любое время.
Когда дочь ушла, Галина заперла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто она пробежала марафон. Руки дрожали. Во рту пересохло.
«Все будет хорошо, – внушала она себе. – Они придут, увидят, что я не хуже живу. Что у меня тоже есть вкус, достаток, что я не какая-то нищая родственница, которой надо подачки посылать на Новый год».
В пять вечера она была готова. Новое платье – темно-синее, футляр, купленное за восемь тысяч в бутике. Туфли на каблуке, хотя дома она всегда ходила в тапочках. Макияж, прическа, духи.
Она посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Чужая женщина смотрела в ответ. Нарядная. Напряженная. С улыбкой, приклеенной к губам.
В шесть раздался звонок в дверь.
***
– Галочка! – Ирина шагнула через порог, распространяя вокруг облако дорогих французских духов. – Ну наконец-то!
Она была в светло-сером пальто до колена, явно кашемир, и коричневых сапогах на тонком каблуке. Седые волосы уложены в безупречное каре. На запястье поблескивал тот самый браслет от Картье, о котором она рассказывала по телефону. Лицо гладкое, почти без морщин – хороший косметолог делал свое дело.
За ней в прихожую вошел Андрей – высокий, седой, в дорогом костюме и кашемировом шарфе. Он окинул взглядом обшарпанные стены подъезда, которые были видны из приоткрытой двери, и скептически хмыкнул.
– Здравствуйте, – сказал он сухо, протягивая Галине коробку конфет. – Вот, привезли.
Конфеты были из «Ашана», Галина видела такие в своем магазине за триста рублей.
– Спасибо, проходите, – она посторонилась, пропуская гостей.
Ирина скинула пальто, и Галина повесила его на вешалку, стараясь не смять. Под пальто была бежевая водолазка и брюки – простые, но сидящие так идеально, что цена угадывалась сразу.
– Ой, а у тебя ремонт был? – Ирина заглянула в гостиную и остановилась. – Ковер новый? Красивый. Правда, немного яркий, но... в целом неплохо.
– Спасибо, – выдавила Галина.
Андрей прошел следом, руки в карманах, оценивающе оглядывая комнату. Взгляд скользнул по старому дивану, по телевизору, купленному лет десять назад, по серванту с новым сервизом.
– Проходите к столу, – Галина жестом пригласила их сесть.
Ирина опустилась на стул, откинулась на спинку и улыбнулась.
– Ну, рассказывай, как дела? Работаешь все еще бухгалтером?
– Работаю, – Галина открыла первую бутылку вина, стараясь, чтобы руки не тряслись. – Все стабильно.
– А зарплату повысили? – включился Андрей, принимая бокал. – Слышал, в госсекторе сейчас что-то меняется.
– Немного повысили, – соврала Галина. – В целом нормально.
Она разлила вино по бокалам, и Андрей сразу поднес свой к носу, покрутил, сделал глоток. Лицо его оставалось непроницаемым.
– «Лаберж»? – спросил он.
– Да, – Галина села напротив. – Урожай пятнадцатого года.
– Неплохо, – кивнул он. – Хотя я предпочитаю более молодые вина. Но это дело вкуса.
Галина почувствовала, как что-то сжимается в груди. Она потратила двенадцать тысяч на бутылку, а он говорит «неплохо» таким тоном, будто оценивает компот.
– Угощайтесь, – она подвинула блюдо с устрицами. – Свежие, сегодня привезли.
Ирина взяла одну, ловко выдавила лимон, отправила в рот. Прожевала, кивнула.
– Нормальные. Мы в прошлом месяце в Ницце были, там каждый день устрицы ели. Прямо на набережной, такие крошечные кафешки, знаешь, с видом на море. Андрюша, помнишь?
– Еще бы, – Андрей накладывал себе икру на тарелку. – Красная икра у вас кетовая?
– Да.
– Я больше нерку люблю. Она мельче, но вкус насыщеннее.
Галина сжала салфетку под столом так, что побелели костяшки пальцев.
Разговор тек медленно, натянуто. Ирина рассказывала о новой квартире в Сочи – с панорамными окнами, видом на море, дизайнерским ремонтом. О том, как они провели лето на Кипре. О том, что Андрей думает купить виллу в Испании, потому что там хороший климат и низкие налоги.
– А ты как, Галь? – спросила она, откусывая кусочек сыра. – Отдыхала летом?
– На даче была, – ответила Галина. – У знакомых под Вышним Волочком.
– А, дача, – Ирина кивнула с таким видом, будто Галина сказала, что сидела в тюрьме. – Ну да, у вас там природа, наверное, неплохая.
– Вообще-то очень хорошая, – тихо сказала Галина. – Озеро, лес. Тишина.
– Конечно, конечно, – поспешно согласилась Ирина. – Я не спорю. Просто мы с Андреем больше за море. Комфорт, сервис, понимаешь.
Андрей налил себе еще вина, не спросив разрешения.
– Сервиз красивый, – заметил он, разглядывая тарелку. – «Нежная роза»? Видел такой в магазине. Недешевая штука.
– Мне подарили, – вырвалось у Галины.
– Кто? – заинтересовалась Ирина.
– Коллеги. На юбилей.
– А, ну да, тебе ведь пятьдесят восемь было недавно. Мы хотели приехать, но у нас как раз Мальдивы были. Андрюша, мы должны Гале подарок отправить, я забыла совсем.
– Отправим, – кивнул Андрей, не отрываясь от тарелки.
Галина встала и пошла на кухню – якобы за горячим. На самом деле ей просто нужно было выйти, глотнуть воздуха, унять дрожь в руках.
Она стояла у плиты, держась за столешницу, и слышала, как в гостиной Ирина говорит Андрею вполголоса:
– Видишь, я же говорила, что она нормально живет. Переживала зря.
– Ну, нормально – это громко сказано, – ответил Андрей. – Видел коридор? Обои от Брежнева. И этот ковер – явно турецкий ширпотреб. Но для провинции, конечно, неплохо.
Галина закрыла глаза. Горячая волна стыда и злости поднялась откуда-то из живота, к горлу, к вискам. Ширпотреб. Для провинции неплохо.
Сто десять тысяч рублей. Турецкий ширпотреб.
Она взяла блюдо с горячим – запеченной форелью в сливках, еще одной идеей из интернета, – и вернулась в гостиную.
– Вот, пожалуйста.
– О, рыбка! – Ирина оживилась. – Я обожаю форель. Правда, наш повар готовит ее по-особенному, с азиатскими специями. Ты пробовала когда-нибудь?
– Нет, – Галина разложила рыбу по тарелкам.
– Обязательно попробуй, если будет возможность. Это просто невероятно.
Андрей попробовал форель, кивнул.
– Неплохо. Хотя суховата немного. Нужно меньше в духовке держать.
– Я старалась, – тихо сказала Галина.
– Да мы понимаем, понимаем, – заторопилась Ирина. – Галочка, мы ведь не придираемся. Просто делимся опытом.
Опытом. Они делятся опытом, как с ребенком, который пытается испечь пирог, и у него получается криво.
Ужин тянулся бесконечно. Каждая фраза сестры – будто камень на грудь. Каждое замечание Андрея – как занозу под ноготь. Галина улыбалась, кивала, подливала вино, предлагала еще закусок, и с каждой минутой ей хотелось одного – чтобы они ушли. Поскорее. Прямо сейчас.
– А помнишь, Галь, как мы с тобой в детстве спорили, кто красивее? – рассмеялась Ирина, допивая третий бокал. Щеки ее порозовели, глаза заблестели. – Мама всегда говорила, что ты уродилась в папу, а я в нее. Помнишь?
– Помню, – Галина сжала бокал в руке.
– И как ты ревновала, когда я замуж выходила! Господи, ты тогда еще с Петькой своим была, помнишь Петьку?
– Его звали Павел, – поправила Галина.
– Ну да, Павел. А потом он сбежал от тебя, да? Или ты его выгнала? Я уже забыла.
– Ир, – тихо окликнул Андрей.
– Что «Ир»? – она махнула рукой. – Мы же сестры, нам можно все друг другу говорить. Правда, Галь?
– Правда, – Галина поставила бокал на стол. – Можно все.
– Вот видишь! – Ирина потянулась к икре, зачерпнула ложкой, отправила в рот. – Хорошая икра, кстати. Я думала, ты купишь какую-нибудь дешевую, а ты молодец, не поскупилась.
– Не поскупилась, – эхом повторила Галина.
Что-то внутри нее начало трещать. Тонко, почти неслышно, как лед на реке в марте.
– И вообще, знаешь, что я думаю? – Ирина откинулась на спинку стула, смотрела на сестру чуть затуманенным взглядом. – Ты молодец, что живешь скромно. Это правильно. Зачем тебе лишние траты? У тебя и так все есть – квартира, работа, дочка. Главное ведь не деньги, правда? Главное – душевный покой. А мы вот с Андреем, знаешь, иногда так устаем от всех этих ресторанов, поездок, светской жизни... Хочется простоты. Вот как у тебя. Сидишь на своей кухне, пьешь чай, никуда не спешишь...
Лед треснул.
– Ты думаешь, мне нравится сидеть на этой кухне? – голос Галины прозвучал странно, будто чужой. – Ты думаешь, мне нравится считать каждую копейку? Выбирать между новыми ботинками и лекарствами? Занимать у соседки до зарплаты, потому что коммуналку не на что заплатить?
Ирина моргнула, протрезвев мгновенно.
– Галь, я не...
– Заткнись! – Галина встала резко, стул упал с грохотом. – Заткнись со своей Ниццей, Мальдивами, виллами в Испании! Ты приехала сюда не повидаться со мной. Ты приехала убедиться, что я все еще на дне, а ты на вершине!
– Это не так! – вскочила Ирина. – Я просто...
– Просто что?! – Галина схватила бутылку вина, почти пустую. – Видишь это? Двенадцать тысяч бутылка! Видишь сервиз? Шестьдесят три тысячи! Ковер? Сто десять! Икра, устрицы, крабы – триста двадцать восемь тысяч за все!
– Галя, успокойся, – Андрей поднялся, отступая к двери.
– Я взяла кредит! – выкрикнула Галина, и эти слова прозвучали как приговор. – Триста пятьдесят тысяч рублей под пятьдесят процентов годовых! В «Быстроденьгах»! Чтобы устроить тебе этот чертов ужин! Чтобы ты хоть раз посмотрела на меня не как на нищую родственницу!
Тишина упала так резко, что зазвенело в ушах.
Ирина стояла бледная, рот приоткрыт. Андрей смотрел на Галину с таким выражением лица, будто она объявила, что заложила квартиру наркодельцам.
– Ты... что? – выдохнула Ирина.
– Все это, – Галина обвела рукой стол, – липа. Спектакль. Я живу на двадцать три тысячи в месяц и влезла в долги по уши, чтобы доказать тебе, что я не хуже. Что у меня тоже есть достоинство. Вкус. Что я...
Голос сорвался. Галина схватилась за спинку стула, чувствуя, как подкашиваются ноги.
– Господи, – пробормотала Ирина. – Галь, зачем? Зачем ты это сделала?
– Потому что мне надоело! – выкрикнула Галина. – Надоело твое снисхождение! Надоели твои рассказы про виллы и круизы! Надоело чувствовать себя серой мышью, которая недостойна даже приличного подарка на день рождения! Ты прислала мне открытку! Открытку за двадцать рублей на пятьдесят восемь лет!
Ирина побледнела еще сильнее.
– Я думала... Ты никогда не говорила, что тебе важны подарки...
– Мне важна не подарка! – Галина шагнула к сестре. – Мне важно хоть чуть-чуть внимания! Хоть капля того, что ты тратишь на своих светских друзей! Ты звонишь мне раз в месяц по десять минут, и все наши разговоры – это ты рассказываешь, какая у тебя прекрасная жизнь! А я молчу, потому что стыдно признаться, что у меня нет денег починить текущую крышу!
– Галя, если бы ты попросила...
– Попросила?! – Галина рассмеялась, и этот смех был как осколки стекла. – Чтобы ты дала мне денег, как нищенке? Спасибо, не надо!
Андрей взял Ирину за локоть.
– Нам пора, – сказал он твердо. – Галина Петровна, спасибо за ужин. Но нам правда нужно ехать.
– Да, конечно, бегите, – Галина отвернулась к окну. – Бегите обратно в свой идеальный мир, где все покупается и продается. Где любовь измеряется брендом браслета, а человеческое достоинство – размером квартиры.
Ирина застыла в дверях, обернулась.
– Галь, я... Мне жаль. Правда жаль. Я не знала, что ты так себя чувствуешь.
– Теперь знаешь, – глухо ответила Галина, не оборачиваясь.
Хлопнула входная дверь. Потом вторая, подъездная. Галина слышала, как завелась машина, отъехала.
Тишина.
Она стояла посреди гостиной в своем дорогом платье, среди накрытого стола, усыпанного деликатесами, на новом ковре, и тишина давила, давила, давила.
Колени подогнулись. Галина опустилась на пол прямо там, где стояла, обхватила голову руками и наконец разрешила себе плакать.
Плакала долго, навзрыд, как в детстве, когда больно ударишься и некому пожаловаться. Слезы текли по лицу, размазывая тушь, капали на платье, на ковер. На тот самый ковер за сто десять тысяч.
Телефон звонил. Галина не отвечала. Звонил еще. И еще.
Наконец она подняла трубку, даже не посмотрев, кто звонит.
– Алло.
– Мам, – голос Кати был тихим, осторожным. – Я иду к тебе. Открой дверь.
– Не надо...
– Мам, я уже на лестнице.
Через минуту Катя была в квартире. Увидела мать на полу, стол с недоеденным ужином, опрокинутый стул, и, не говоря ни слова, опустилась рядом, обняла.
– Я все испортила, – прошептала Галина в плечо дочери. – Боже, что я наделала. Триста пятьдесят тысяч. Два года выплачивать. Я схожу с ума от этих процентов. Как я буду жить?
– Будем думать вместе, – Катя гладила ее по голове, как маленькую. – Главное, что ты жива и здорова. Все остальное решаемо.
– Я просто хотела... – Галина всхлипнула. – Хотела быть не хуже. Хоть раз.
– Мам, – Катя мягко отстранила мать, посмотрела ей в глаза. – Ты не хуже. Ты просто другая. У Ирки деньги – это все, что у нее есть. А у тебя есть я. Есть внуки. Есть люди, которые любят тебя просто так, не за показуху и икру.
– Но я влезла в такой долг...
– Влезла, – согласилась Катя. – Глупо? Да. Ужасно? Да. Но мы справимся. Я помогу, Лешка поможет. У меня небольшие накопления есть, мы можем часть погасить сразу, снизить проценты. А остальное – будем по чуть-чуть.
– Нет, – Галина покачала головой. – Это моя ошибка. Мой долг.
– Наш, – твердо сказала Катя. – Семья для того и нужна.
Они сидели на полу, и постепенно дрожь в теле Галины стихла. Слезы высохли. Осталась только пустота, огромная и какая-то... чистая, что ли.
– Мам, – Катя поднялась, протянула руку. – Вставай. Пойдем на кухню, я чай заварю.
– А стол? – Галина посмотрела на все это богатство, разложенное на белой скатерти.
– Потом уберем.
На кухне Катя поставила чайник, достала две чашки – старые, с отбитыми краями, те самые, из которых они пили всю жизнь. Заварила чай, добавила сахара.
– Знаешь, что мы сделаем с этим столом? – сказала она, помешивая ложечкой. – Позовем соседей. Тетю Веру из пятой квартиры. Семью Ковалевых из третьей, у них ведь трое детей, а Сергей работу потерял недавно. Людмилу Петровну, твою учительницу. Пусть придут, поедят. Скажем, что у тебя праздник, просто захотелось поделиться.
Галина моргнула, не понимая.
– Зачем?
– Затем, что вся эта еда не должна пропасть, – спокойно ответила Катя. – И затем, что это будет честно. Превратить показуху в добро. Накормить тех, кому эта икра и устрицы только в сказках снятся, но кто любит тебя просто за то, что ты есть.
Что-то шевельнулось в груди Галины. Что-то теплое, робкое.
– Ты думаешь, они придут?
– Еще как придут, – улыбнулась Катя. – Только давай без деталей про кредит, ладно? Просто скажем, что ты хотела праздника.
В девять вечера на кухне Галины сидело восемь человек. Тетя Вера, семидесятитрехлетняя учительница на пенсии, с трясущимися руками и добрыми глазами. Ковалевы – Сергей, Марина и трое их детей, от шести до пятнадцати лет. Людмила Петровна, бывшая завуч школы, где училась Катя, строгая, но справедливая. И Катя с Галиной.
Стол был все тот же – с икрой, устрицами, крабами, сыром. Но теперь все было иначе. Дети Ковалевых смотрели на икру с таким восторгом, будто видели волшебство. Сергей, худой, с синяками под глазами от бессонницы, отправлял в рот кусочек краба и закрывал глаза от удовольствия.
– Галина, это невероятно, – сказала Людмила Петровна, отпивая вино. – Какой праздник?
– Просто захотелось, – ответила Галина. – Порадовать людей.
– А у вас сестра приезжала? – спросила тетя Вера. – Я видела, как машина подъезжала.
– Приезжала, – кивнула Галина. – Ненадолго.
Она не стала ничего объяснять. И, странное дело, никто не спрашивал.
Разговоры текли легко, с шутками, воспоминаниями. Дети смеялись, Марина Ковалева незаметно смахнула слезу, когда младший сын попросил добавки устриц. Сергей вполголоса поблагодарил Галину, и в его взгляде было столько благодарности, что у нее снова защипало в носу.
– Ты знаешь, – тихо сказала Людмила Петровна, когда дети отвлеклись на разговор с Катей, – я всегда восхищалась тобой, Галина. Ты осталась собой, несмотря ни на что. Такие люди сейчас редкость.
– Я не осталась собой, – так же тихо ответила Галина. – Я потерялась. Но, может быть, сейчас начинаю находить.
Гости разошлись за полночь, благодаря, унося с собой остатки еды, которую Галина настойчиво им раздала. Марина плакала, обнимая ее на прощание. Дети махали руками. Тетя Вера сказала, что помолится за Галину.
Когда дверь закрылась за последним гостем, Катя и Галина остались вдвоем.
– Убираться? – спросила Катя.
– Убираться, – кивнула Галина.
Они молча собирали посуду, упаковывали остатки в холодильник, вытирали стол. Работали рядом, плечом к плечу, и эта бытовая простота была почему-то важнее любых слов.
– Мам, – сказала Катя, когда закончили. – Завтра пойдем в банк. Посмотрим, можно ли рефинансировать кредит, снизить ставку. Потом сядем, посчитаем твой бюджет. Может, найдем способ подработать. У тебя же бухгалтерское образование, можешь удаленно для кого-то вести учет.
– Да, – согласилась Галина. – Пойдем.
– И еще, – Катя помолчала. – Насчет Иры. Ты не обязана с ней общаться. Но если захочешь, попробуй поговорить честно. Не через показуху, а по-настоящему. Может, она не такая уж и черствая. Просто вы обе играли в эту игру слишком долго.
Галина посмотрела на дочь – на ее умное, усталое лицо, на крепкие руки, на прямую спину. Когда успела вырасти такой мудрой?
– Спасибо, – прошептала она.
– За что?
– За то, что ты есть.
Катя обняла ее, и они стояли так посреди опустевшей гостиной, где новый ковер уже не казался таким ярким, а сервиз за стеклом серванта – таким важным.
Утро субботы началось тихо. Галина проснулась рано, еще до рассвета, и долго лежала, глядя в потолок.
Триста пятьдесят тысяч. Двадцать восемь тысяч в месяц. Два года.
Цифры крутились в голове, как осколки битого стекла. Но теперь, странным образом, они не пугали так сильно. Да, это ужас. Да, это катастрофа. Но это не конец.
Она встала, надела старый халат, прошла на кухню. Поставила чайник. Села к столу с блокнотом и ручкой.
«План», – написала она сверху.
Потом, строчка за строчкой:
«1. Банк – рефинансирование. Снизить ставку хотя бы до тридцати процентов.
2. Подработка – удаленная бухгалтерия. Спросить Людмилу Петровну, может, у нее есть знакомые.
3. Бюджет – пересмотреть расходы. Отказаться от кабельного ТВ, перейти на более дешевый интернет. Готовить дома, не покупать готовую еду.
4. Продать сервиз и ковер? Потеряю в цене, но хоть что-то верну».
Она писала, и с каждой строчкой что-то внутри расправлялось, дышало свободнее.
В девять позвонила Катя.
– Мам, я в банке записала тебя на десять утра. Успеешь?
– Успею.
В банке их принял менеджер – молодой парень лет тридцати с усталыми глазами.
– Рефинансирование микрозайма? – он пробежал глазами по документам, которые принесла Галина. – Ставка пятьдесят процентов... Ну вы даете. Кто вообще в «Быстроденьги» берет?
– Отчаявшиеся люди, – тихо ответила Галина.
Парень посмотрел на нее внимательнее, и в его взгляде промелькнуло что-то человеческое.
– Хорошо. У нас есть программа. Переведем ваш долг к нам, ставка двадцать два процента. Это все равно много, но лучше, чем пятьдесят. Ежемесячный платеж снизится до восемнадцати тысяч. Сможете?
Восемнадцать. На десять тысяч меньше.
– Смогу, – сказала Галина.
– Тогда подписывайте документы.
Когда они вышли из банка, Катя обняла мать за плечи.
– Видишь? Уже легче.
– Да, – Галина вздохнула. – Легче.
Они шли по городу, и Галина смотрела на знакомые улицы, на старые дома, на людей в потрепанных куртках, спешащих по своим делам. Обычный провинциальный город. Обычная жизнь. Ничего показного, ничего выдающегося.
И вдруг она поняла: ей здесь хорошо. Ей всегда было здесь хорошо, просто она боялась признаться в этом себе. Боялась, что если признает, значит, согласится быть «хуже» сестры.
Но ведь это не так. Это просто другое.
– Мам, – окликнула Катя. – О чем думаешь?
– Думаю, что мне нужно позвонить Ире.
– Правда?
– Да, – Галина достала телефон. – Правда.
Ирина ответила не сразу, на пятый гудок.
– Галя?
– Ир, привет. Можем поговорить?
Пауза. Потом:
– Можем.
– Прости меня за вчерашнее. Я не должна была срываться.
– Нет, это я должна просить прощения, – голос Ирины был хриплым, будто она тоже плакала. – Я правда не понимала. Не задумывалась, каково тебе слушать все мои рассказы. Я думала... Думала, что делюсь радостью.
– Знаю, – Галина прикрыла глаза. – Просто мне было больно. Годами. И я не говорила, потому что гордость не позволяла.
– А я не спрашивала, потому что боялась услышать, – призналась Ирина. – Боялась, что если узнаю, как тебе трудно, придется что-то менять в своей жизни. Помогать. А у меня своих проблем хватает, знаешь ли.
– Какие у тебя проблемы? – удивилась Галина. – У тебя же все есть.
– Все есть, – усмехнулась Ирина. – Кроме смысла. Галь, я встаю утром и не знаю, зачем. Иду на какой-нибудь светский раут и думаю: зачем? Покупаю очередное платье и понимаю, что мне все равно. Андрей работает по двадцать часов в сутки, я его вижу от силы за ужином. Детей у нас нет. Друзей настоящих – тоже. Есть знакомые, с которыми мы обсуждаем цены на недвижимость и рестораны. Это жизнь?
Галина молчала, переваривая услышанное.
– Ты хотя бы знаешь, зачем живешь, – продолжала Ирина. – У тебя Катя, внуки, работа, которую ты понимаешь. У тебя есть корни. А я... Я как перекати-поле. Красивое, блестящее, но пустое внутри.
– Ир, – Галина сглотнула комок в горле. – Может, попробуем по-новому? Без показухи и зависти? Просто как сестры?
– Попробуем, – тихо ответила Ирина. – Я хочу. Правда хочу.
Они говорили еще минут двадцать. Осторожно, ощупывая границы новых отношений. Ирина рассказала, что думает заняться благотворительностью – открыть фонд помощи детским домам. Галина поделилась планом по выплате кредита. Договорились созвониться через неделю.
Когда разговор закончился, Галина почувствовала, что на душе стало светлее.
– Ну как? – спросила Катя.
– Хорошо, – улыбнулась Галина. – Неожиданно, но хорошо.
Они зашли в «Пятерочку», и Галина впервые за неделю покупала продукты без дрожи в руках. Гречка, макароны, курица, овощи. Простая, обычная еда. За которую не стыдно. Которая накормит, согреет, даст силы.
Дома они вместе готовили обед – простой суп и котлеты. Сидели на кухне, разговаривали. Катя рассказывала про детей, про Лешкину работу, про свои планы. Галина слушала и думала о том, что вот оно, настоящее счастье. Не в икре и персидских коврах. А в этом – в дочкиных руках, режущих картошку, в запахе жареного лука, в скрипучем стуле под собой.
Вечером, когда Катя ушла, Галина села к компьютеру. Открыла сайт с вакансиями удаленной работы. Нашла несколько предложений для бухгалтеров. Отправила резюме.
Потом встала, подошла к окну. За стеклом сгущались сумерки, зажигались огни в окнах соседних домов. Где-то играли дети. Где-то лаяла собака. Обычная провинциальная жизнь.
И Галина подумала: а ведь это тоже богатство. Только другое. Не показное, не блестящее. Но настоящее.
***
Прошло три недели. Галина нашла подработку – вела учет для двух небольших магазинов, по вечерам и выходным. Это давало дополнительных десять тысяч в месяц. Ковер и сервиз выставила на «Авито», нашлись покупатели – вернула семьдесят тысяч, сразу внесла в счет долга.
Жизнь стала труднее. Галина вставала в шесть утра, работала до позднего вечера, экономила на всем. Но, странное дело, она не чувствовала себя несчастной. Скорее наоборот.
Ирина звонила каждую неделю. Рассказывала про фонд, про первых подопечных. Спрашивала, как дела, не нужна ли помощь. Галина отказывалась от денег, но принимала внимание. Однажды Ирина прислала посылку – с домашним вареньем, которое сама сварила. Это было так неожиданно, что Галина расплакалась.
Катя заходила каждый вечер. Иногда с детьми, иногда одна. Они сидели на кухне, пили чай, разговаривали. О жизни, о мелочах, о важном.
И вот как-то в субботу, когда они сидели вдвоем за столом, Катя сказала:
– Мам, у тебя другой взгляд.
– Какой взгляд?
– Спокойный. Будто ты наконец перестала с кем-то соревноваться.
Галина задумалась.
– Знаешь, кажется, так и есть. Я поняла, что гонка за чужим успехом – это путь в никуда. Можно всю жизнь пытаться догнать кого-то, доказать что-то, и не заметить, что твоя настоящая жизнь проходит мимо.
– А что твоя настоящая жизнь?
– Вот это, – Галина обвела рукой кухню. – Ты. Внуки. Эта квартира, пусть и старая. Работа, пусть и не престижная. Соседи, которые стали друзьями. Простые радости, которые не купишь за деньги. Вот это и есть настоящее богатство.
Катя улыбнулась и накрыла ладонью руку матери.
– Долг еще надо два года выплачивать, – напомнила она.
– Выплачу, – спокойно ответила Галина. – По чуть-чуть, но выплачу. Главное, что я больше не живу в иллюзиях. Я знаю, кто я есть. И мне это нравится.
Они сидели за столом, пили чай из старых чашек, и за окном медленно опускалась весенняя ночь. Где-то в Москве Ирина, наверное, сидела в своей огромной квартире с панорамными окнами и думала о смысле жизни. Где-то в мире миллионы людей гнались за призрачным успехом, теряя себя.
А здесь, в маленькой кухне провинциального города, две женщины – мать и дочь – просто были вместе. И этого было достаточно.
– Мам, – Катя поставила чашку на стол, – а помнишь, как ты говорила, что самое страшное – это стать никем?
– Помню.
– Так вот, ты не никто. Ты моя мама. И это самое главное.
Галина улыбнулась сквозь внезапные слезы.
– Знаешь, доченька, наверное, ты права.