Вечер вторника начинался как обычный, домашний и суетный. На плите булькала гречневая каша — любимая у дочки Аленки. Я, Марина, ловко орудовала половником, пытаясь угадать тот самый момент, когда крупа станет идеально мягкой, но не разварится. Из комнаты доносилось бормотание мультиков.
— Мам, а можно я еще одну серию? — крикнула Аленка.
— Нет, нельзя, — ответила я, автоматически проверяя телефон. — Через пять минут ужин, иди мой руки.
На экране всплыло имя «Андрюша». Улыбнулась. Он, наверное, сообщит, что выезжает с работы. Поднесла трубку к уху, но вместо привычного «Привет, я на выезде» услышала странный, приглушенный и сдавленный шепот. В нем была паника, которую не скрыть.
— Марин... Слушай, тут дело серьезное, — его голос дрогнул. Я инстинктивно прижала телефон крепче.
— Что случилось? Ты где?
— Я в машине. Только что от мамы... У нее беда.
Мое сердце ёкнуло. Свекровь, Галина Петровна, была женщиной крепкой, железной. Слово «беда» в контексте с ней звучало противоестественно.
— Какая беда? Попала в аварию?
— Нет... — Андрей тяжело вздохнул, и в трубке послышался звук зажигалки. Он бросил курить два года назад. — С сердцем. Сходила на плановую проверку, а там... — он замолчал, подбирая слова. — Там нашли кое-что серьезное. Очень. Врач сказал — срочная операция. Чем быстрее, тем лучше.
Ложка, которую я держала, мягко звякнула о край кастрюли. Я прислонилась спиной к холодильнику, ощутив его холодок через тонкую футболку.
— Боже мой... — выдохнула я. — Но как так? Она же никогда не жаловалась...
— Вот и я о том же! — голос Андрея сорвался на повышенные тона, выдав все его напряжение. — Она плакала, Марина. Я ее в жизни не видел плачущей. Сидела вся серая, тряслась. Говорит, боится до ужаса.
Я закрыла глаза, пытаясь представить эту картину. Не получалось. Галина Петровна в моей памяти была воплощением холодной, подтянутой собранности.
— Что за операция? Где? По полису же должны...
— Не-а, — резко оборвал он. — По полису очередь полгода, если не больше. У нее этого времени нет. Нужно в частную клинику, к конкретному хирургу. Там... — он снова запнулся, и пауза стала тягучей и липкой. — Там все стоит триста пятьдесят тысяч. У них с отцом есть триста. Скопили, видимо. Не хватает пятидесяти.
Пятьдесят тысяч. Цифра повисла в воздухе кухни, тяжелая и осязаемая. Именно такую сумму, восемьдесят тысяч, мы с Андреем полгода откладывали «в чулок» — на летний отпуск у моря для Аленки. Билеты, гостиница, море... Я уже присматривала купальник.
— Пятьдесят... — машинально повторила я. — Андрей, ты понимаешь, это наши отпускные. Все, что есть.
— Я понимаю! — в его голосе прозвучала мольба. — Понимаю прекрасно. Но это же мама, Марь. Ее жизнь. Что такое отпуск против этого? Мы отдохнем в следующем году. На даче. А ей... ей операция нужна сейчас.
Из комнаты выбежала Аленка, мокрая от умывания.
— Мам, а папа когда приедет? Я есть хочу.
— Сейчас, солнышко, — ответила я, прикрыв ладонью микрофон. Голос звучал неестественно бодро. — Иди, накрывай на стол.
Она убежала. Я снова приложила телефон к уху.
— Ты абсолютно уверен, что это не развод? — осторожно спросила я. — Сейчас же много мошенников, даже от лица родственников...
— Марина, да что ты такое говоришь! — он возмутился, и в этом возмущении было столько искренней боли, что мои подозрения мгновенно поникли. — Я же с ней говорил! Видел ее! Видел эти глаза! Она не врет, когда так. Она реально напугана. Отец тоже весь извелся.
Мне стало стыдно за свою подколку. Конечно, это цинично — думать о мошенничестве, когда речь, возможно, о жизни.
— Хорошо, — тихо сказала я, смиряясь с неизбежным. Море отплывало, таяло, как мираж. — Хорошо, Андрей. Отдадим. Только... ты сам все перепроверь, ладно? С клиникой, с врачом. Может, есть другие варианты?
— Спасибо, — он прошептал, и в этом слове был целый спектр чувств: облегчение, благодарность, вина. — Спасибо, родная. Я все проверю. Завтра с утра переведешь?
— Да, — кивнула я, хотя он этого не видел.
— Переведу со своей карты, у меня привязан онлайн-банк.
— Идеально. Я заеду к ним с утра, отнесу наличными, так им спокойнее. Они уже договоры с клиникой заключают... Ладно, я еду. Люблю вас.
Связь прервалась. Я долго стояла, уставившись в запотевшее окно, за которым темнел чужой двор. Запах гречки стал приторным и тошнотворным. Я выключила плиту.
— Мам, а что папа сказал? — Аленка уже расставляла тарелки.
— Сказал, что у бабушки Гали проблемы со здоровьем, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И нам нужно ей помочь. Поэтому, возможно, летом мы поедем не на море, а к дедушке в деревню. Там тоже хорошо, правда?
Аленка на секунду задумалась, ее детский мозг взвешивал море против речки и бабушкиных пирогов.
— Ладно, — с легкой грустью сказала она. — Тогда можно сейчас мультик досмотреть?
— Иди, — разрешила я.
Она радостно побежала. А я села на кухонный стул, взяла телефон и открыла банковское приложение. Яркая цифра «80 152 рубля» глядела на меня с экрана. Полгода ограничений, отказ от новых сапог, от ремонта в ванной... Все это теперь должно было превратиться в пятьдесят тысяч, которые уйдут в неизвестность.
Пальцы сами потянулись к номеру подруги Кати, но я остановила себя. Нет, пока рано. Нельзя сомневаться, когда родному человеку, как говорят, нужна помощь. Но где-то глубоко внутри, под слоем сочувствия и долга, копошился холодный, червячком, вопрос: а почему именно пятьдесят? Почему не сорок, не шестьдесят? Круглая, удобная сумма. Как будто рассчитанная.
Я отогнала эту мысль, решив приписать ее собственной скупости и черствости. Надо быть выше. Надо быть семьей.
Завтра утром я переведу деньги.
Утро началось с чувства внутренней тяжести, будто на душе лежал холодный, неотмытый камень. Пока готовила завтрак, мысленно пересчитывала бюджет: без этих пятидесяти тысяч от отпуска оставалась лишь бледная надежда на какую-нибудь позднюю, дешевую путевку. Аленка болтала о школьной экскурсии, а я кивала, ловя себя на том, что думаю совсем о другом.
После того как мужа и дочь проводила, я заварила крепкий кофе, взяла телефон и уселась у окна. Пальцы сами нашли приложение банка. Вход по отпечатку, раздел «Платежи». Я вбила номер карты Андрея, который он скинул ночью с пометкой «На маму». Цифры светились на экране: 5-0-0-0-0. Ноль рублей, ноль копеек.
Пальцы замерли над виртуальной клавиатурой. А что, если позвонить свекрови самой? Услышать ее голос, убедиться, что все серьезно? Это будет естественно, по-человечески. Я нашла ее номер в списке контактов — «Галина Петровна (св.)». Набрала.
Трубку взяли не сразу. После четвертого гудка послышался шорох, и наконец — голос. Но это был не привычный, звонкий и уверенный голос свекрови. Это был слабый, надтреснутый и неестественно тихий звук, словно человеку не хватало воздуха.
— Алло? — прошептала она.
— Галина Петровна, это Марина. Как вы себя чувствуете?
— Мариночка... — голос дрогнул, и в нем явственно послышались слезы. — Спасибо, что позвонила. Плохо, доченька, очень плохо. Всю ночь не спала, сердце колотится... Так страшно.
Мое собственное сердце сжалось от жалости. Все сомнения на секунду отступили.
— Мы с Андреем переводим деньги сегодня. Все будет хорошо. Главное — настрой.
— Вы меня спасаете, — она всхлипнула, и это звучало так искренне, что у меня к горлу подкатил комок. — Просто спасаете. Без вас... я не знаю. Договор с клиникой уже готов, послезавтра операция.
— Послезавтра? Так скоро?
— Да, врач сказал — времени нет, тянуть нельзя. Меня сегодня уже готовить начнут, анализы, капельницы... — она тяжело вздохнула. — Я, наверное, буду без связи, в реанимации или предоперационной. Не волнуйся, если не смогу ответить.
— Может, вам что-то нужно? Я могу приехать, помочь по дому, с документами?
— Нет! — ответ прозвучал резко и даже испуганно. Она тут же смягчила интонацию: — Нет-нет, родная, не надо. Меня... меня положат в инфекционное отделение на подготовку. Там такой режим, никаких посещений. Даже Иван не сможет. Андрей все знает, он в курсе. Вы не беспокойтесь. Молитесь за меня, и все.
Инфекционное? При сердечной операции? Мозг уловил несоответствие, но я тут же отмахнулась — что я понимаю в медицине? Наверное, так положено по протоколу.
— Хорошо, — сказала я. — Вы держитесь. Мы все с вами.
— Спасибо, дочка. Простите за беспокойство.
Она положила трубку. Разговор оставил странное послевкусие: смесь искренней тревоги за нее и какого-то смутного недоверия к деталям. Я встряхнула головой, обвинила себя в излишней подозрительности и вернулась к телефону.
Ввела сумму: 50 000. Назначение платежа: «помощь». Палец замер над кнопкой «Подтвердить». В последний момент струсила. Нет, нужно совет.
Я позвонила Кате, своей лучшей подруге, работавшей юристом в небольшой фирме. Она сняла трубку на втором гудке.
— Привет, жизненная! Что случилось? По голосу слышно, что дело пахнет керосином.
Я вкратце, стараясь не сбиться, изложила ситуацию: срочная операция свекрови, нехватка денег, наш отпускной фонд.
— И ты хочешь перевести? — уточнила Катя. Ее голос стал деловым.
— Да, уже собиралась. Но что-то гложет.
— Правильно гложет. Слушай сюда, — в голосе подруги зазвучали нотки профессиональной строгости. — Во-первых, с какой карты?
— С моей личной.
— Большая ошибка. Деньги из семейного бюджета, а перевод с твоей личной карты. Если что, доказывай, что это были общие средства. Во-вторых, мама — это его мама. Почему не с его карты?
— У него не привязан онлайн-банк, он хотел снять и отнести наличными. А у меня все через приложение.
— Марин, это же семья, скажешь ты. Я знаю. Но семья семьей, а пятьдесят тысяч — это деньги. Бери с мужа расписку. Прямо сегодня. Пусть напишет от руки, что взял у тебя в долг пятьдесят тысяч рублей для Галины Петровны такой-то на операцию. Дата, подпись.
— Кать, это же неудобно... Как я ему такое предложу? Он и так на взводе.
— Неудобно — это потом судиться из-за денег или слушать, как тебя же называют жадиной. Ты не требуешь, ты страхуешься. Для спокойствия семьи. Если все честно — ему ничего не стоит ее написать. Это как ремень безопасности. Пристегнись.
Она была права. Я это понимала умом, но сердце сжималось от стыда за такие мысли.
— Хорошо, — сдалась я. — Попрошу. А то и правда... для порядка.
— Умница. Держи меня в курсе. И да — выздоравливайте там.
Я отключилась, выпила остывший кофе и с новой решимостью вернулась к экрану телефона. Расписку попрошу вечером, когда Андрей вернется. А сейчас... сейчас нужно сделать то, что должно. Я снова ввела сумму, проверила номер карты. Нажала «Подтвердить». Запрос на код из смс. Пришла цифра. Ввела.
На экране появилась зеленая галочка и надпись: «Перевод на сумму 50 000 ₽ выполнен успешно».
Сразу же пришло смс от банка о списании. Я почему-то сделала скриншот уведомления. Потом открыла чат с Андреем и написала: «Деньги перевела. Все в порядке. Как там мама?»
Он ответил почти мгновенно: «Спасибо, родная. Я у них, сейчас отдам. Она говорит, что ты звонила. Спасибо. Я вечером».
Я положила телефон на стол и обвела взглядом кухню. Казалось, ничего не изменилось. Солнечный луч все так же лежал на столешнице. Но что-то изменилось внутри. Деньги ушли. Путь назад, если он и был, теперь был отрезан. Оставалось только ждать и надеяться, что эта жертва была не напрасной.
А чувство тревоги, которое Катя немного развеяла своим советом про расписку, не ушло. Оно просто затаилось где-то глубоко, тихое и внимательное, готовое выстрелить при первом же странном звуке.
День накануне предполагаемой операции выдался серым и тоскливым. Небо за окном было затянуто плотным слоем облаков, словно ватной подушкой, которая давила на город. Внутри у меня было ровно то же самое — давящее, тягучее ожидание.
Я пыталась заниматься делами: отвезла Аленку в школу, заехала в магазин, разобрала вещи. Но мысли постоянно возвращались к Галине Петровне. Лежит ли она сейчас в больничной палате? Боится? Как там ее сердце?
После обеда я не выдержала. Взяла телефон и написала ей в мессенджер. Сообщение тщательно выверяла, чтобы и поддержать, и не навязываться.
«Галина Петровна, здравствуйте! Держитесь там, все будет хорошо. Мы все за вас переживаем и верим в лучший исход.
Крепкого здоровья и сил!»
Отправила. Сообщение тут же пометилось двумя галочками — «доставлено». Значит, телефон у кого-то в руках или рядом. Я отложила телефон, принялась мыть посуду, каждые две минуты украдкой поглядывая на экран.
Галочки оставались серыми. Сообщение не прочитано.
«Наверное, готовится к операции, — успокаивала я себя. — Лежит под капельницей, телефон выключен. Или у медсестры на посту».
Но внутренний червячок тревоги, тот самый, что затаился накануне, пошевелился. Я открыла мессенджер снова, просто чтобы отвлечься, и невольно ткнула в раздел «Контакты онлайн». И обомлела.
Рядом с именем «Галина Петровна (св.)» горел зеленый кружок. Онлайн. Прямо сейчас. В 14:35 дня накануне сложной сердечной операции.
Я уставилась на этот значок, не веря своим глазам. Может, это глюк? Может, это свекор зашел с ее телефона? Но он едва умеет отправлять смс, про мессенджеры и говорить нечего.
Прошло пять минут. Кружок все горел. Десять минут. Затем он потух. А мои две галочки так и остались серыми. Она была в сети, но не прочитала мое сообщение.
В груди стало холодно и пусто. Я набрала номер Андрея. Он снял трубку не сразу, в фоне слышался гул офисных разговоров.
— Да, Марин, я на совещании, — прошептал он.
— Андрей, я написала твоей маме в мессенджер. Она была онлайн, но не прочитала. Это... это странно.
— Что? — он не понял.
— Она только что была в сети! Полчаса назад! Если она в реанимации или ее готовят, разве у нее должен быть доступ к телефону?
Последовала пауза. Слишком долгая.
— Марина, — его голос стал твердым и раздраженным. — Ты что, следишь теперь за ней? Выслеживаешь? У нее, может, соседка зашла в палату! Или медсестра! Телефон, может, для экстренной связи оставили. Ты совсем с ума сошла?
Его агрессия ударила меня, как пощечина. Вместо того чтобы удивиться или хотя бы задуматься, он набросился на меня.
— Я не слежу! Я просто волнуюсь! — голос мой дрогнул от обиды. — Мне показалось странным, вот и все.
— Нет времени на твои «показалось»! — отрезал он. Шепот сменился на жесткий, сдавленный шепот сквозь зубы. — У мамы завтра операция, а ты тут со своими подозрениями. Я у них сегодня утром был! Она еле ходит, лицо землистое, дышит с трудом. О какой онлайн-активности речь? Да отстань ты!
Он был зол. По-настоящему зол. И эта злость показалась мне непропорциональной. Словно я задела что-то очень больное, очень неприятное.
— Хорошо, — сказала я тихо, сдаваясь. — Извини. Просто... переживаю.
— И я переживаю. Но не надо усугублять. Ладно, мне надо идти. Вечером поговорим.
Он бросил трубку. Я осталась стоять посреди кухни, сжимая в руке безмолвный телефон. Его слова «еле ходит, дышит с трудом» вступили в противоречие с зеленым кружком в мессенджере. Что-то здесь было не так. Что-то фундаментально не сходилось.
Вечером Андрей пришел поздно, выглядел уставшим и замкнутым. Я попыталась заговорить о расписке, как советовала Катя, но он лишь мрачно посмотрел на меня.
— Ты серьезно? После всего, что происходит? Ты сейчас будешь со мной бумаги какие-то составлять? Мама чуть ли не при смерти, а ты о каких-то формальностях!
— Это не формальность, Андрей, это просто документ для...
— Нет, — перебил он резко. — Никаких документов. Это унизительно. Если не веришь мне и моей семье — так и скажи.
Он повернулся и ушел в ванную. Я слышала, как шумит вода. Разговор не состоялся. Расписки не будет.
Я легла спать позже него, долго ворочалась. В голове крутились обрывки: слезливый голос свекрови, зеленый кружок онлайн, злость мужа, пятьдесят тысяч, которые уже не вернуть. Из всех этих кусочков складывалась тревожная, неясная картина, в которой не хватало самого главного — правды.
А за окном медленно гасли огни, и город погружался в ночную тишину — ту самую ночь перед операцией.
Прошло два дня после того, как у Галины Петровны должна была состояться операция. Эти двое суток я прожила в состоянии нервного оцепенения. Андрей был немногословен, отзываясь лишь: «Всё нормально, идёт восстановление». На прямой вопрос, можно ли позвонить или навестить, он отрезал: «Нельзя. Её ни к кому не пускают. Сказали — строгий покой».
На третий день, в субботу, закончилось детское пюре для Аленки. То самое, из гипоаллергенной серии, которое продавалось только в одном сетевом супермаркете у торгового центра на другом конце района. Я собралась без особого энтузиазма — ехать далеко, а настроение было подавленным.
Магазин поразил своим бездушным блеском. Яркий свет, ряды идеально упакованных товаров, тихая фоновая музыка. Я механически взяла корзинку, направилась к отделу с детским питанием. Нашла нужную баночку, их было всего три штуки на полке. Взяла все. Развернулась, чтобы идти к кассам, и замерла.
Прямо передо мной, у стеллажа с элитными сырами, стояла женщина. Стройная, в стильном бежевом тренче, с аккуратной стрижкой, уложенной волной. Она внимательно изучала этикетку на круглой упаковке с голубой плесенью. Профиль был знаком до боли.
Это была Галина Петровна.
Сначала мозг отказался принимать информацию. Нет, показалось. Похожая. Свекровь лежит в больнице, еле дышит. Но женщина повернула голову, засмеявшись чему-то, и я увидела её лицо полностью. Те самые холодные, голубые глаза, нос с характерной горбинкой, подкрашенные персиковым блеском губы.
Во мне всё оборвалось. Я стояла, вжавшись спиной в стеллаж с печеньем, не в силах пошевелиться. Она была не просто жива. Она была цветуща. Щёки румяные, движения энергичные, осанка прямая. Ни тени усталости или болезни.
Она положила сыр в свою тележку. Я невольно перевела взгляд на неё. Тележка была не маленькой корзинкой, а большой. И она была почти полна. Не продуктами первой необходимости. Не кашами и кефиром для больного человека. Там лежала нарядная коробка конфет «Рафаэлло», упаковка красной икры, несколько стейков в вакуумной упаковке с маркировкой «мраморная говядина», бутылка итальянского вина «Амароне» и, кажется, трюфели в стеклянной баночке.
От неё, от всей её фигуры, веяло не просто здоровьем — благополучием. Дорогой парфюм, который она обожала — «Coco Mademoiselle» — долетел до меня, перебивая запах магазинной выпечки.
В этот момент у неё зазвонил телефон. Она ловко достала его из кармана тренча, я увидела новейший iPhone. И снова рассмеялась, свободным, радостным смехом, который я слышала разве что на её юбилее.
— Да, купила, купила! — говорила она, отворачиваясь и проходя мимо стойки с оливками, всё приближаясь ко мне. — На самом деле! На второй ярус, но это же классика! Сказала же — будет тебе подарок! Да не за что...
Мои пальцы, холодные и одеревеневшие, сами нащупали в кармане куртки мой телефон. Я почти не осознавала своих действий. Рука дрожала. Я включила камеру, подняла её, навела на уходящую спину. Нажала на кнопку записи. Кадр прыгал, но было видно её, её тележку, её непринуждённую походку. Я сняла секунд десять. Потом переключилась на фото. Щёлкнула несколько раз, стараясь поймать её лицо.
Она остановилась у витрины с готовой кулинарией, всё ещё разговаривая. Я сделала последний кадр крупным планом. На нём было видно не только её лицо, но и часть тележки с деликатесами и цифры на ценнике говяжьих стейков — 2 850 рублей.
Потом она двинулась дальше, к кассам, и скрылась за поворотом.
Я осталась стоять на месте. В ушах стоял оглушительный звон, и я поняла, что задержала дыхание. Выдохла с судорожным всхлипом. Вокруг продолжали двигаться люди, гремели тележки, но для меня всё это превратилось в немое кино. Я чувствовала лишь дикую, всепоглощающую вибрацию собственной ярости и обиды. Гул в ушах был ничем иным, как стуком крови, бешено колотившейся в висках.
Мои пятьдесят тысяч. Наш отпуск. Наше доверие. Мои сомнения, которые я так упорно гнала. Всё это обрело чудовищную, отчётливую форму. Форму баночки с трюфелями за три тысячи рублей и билетов в Большой театр.
Я опустила телефон, сжала его в ладони так, что хрустнул чехол. Во мне не было слёз. Была только ледяная, кристальная ясность и жгучее желание одной вещи — правды. Всей правды, до последней горькой крошки.
Медленно, будто сквозь густой сироп, я направилась к кассе, отложив корзинку с пюре на случайную полку. Мне было уже не до него. У меня были другие, куда более важные доказательства.
Дорога домой стерлась из памяти. Я помню только бледное отражение своего лица в темном стекле маршрутки и ледяное онемение в пальцах, все еще сжимавших телефон. Каждый стук колес по стыкам плит отдавался внутри четким вопросом: «Как? Как они могли?»
В квартире было тихо и пусто. Андрей должен был вот-вот вернуться с Аленкой с детской площадки. Я скинула куртку, не развязывая шнурков на ботинках, подошла к обеденному столу и села, положив телефон перед собой. Я не включала свет. Сумерки медленно заполняли комнату, окрашивая все в сизые, безрадостные тона.
Ключ повернулся в замке, послышались голоса.
— Пап, смотри, какой камушек!
— Красивый, неси, маме покажем.
Они вошли в прихожую. Андрей, увидев меня в полумраке, удивился.
— Ты чего в темноте сидишь? Что случилось? Где пюре?
Я не ответила. Я взяла телефон, разблокировала его, нашла папку с фотографиями и видео. Встала, подошла к нему вплотную и молча протянула аппарат, запустив воспроизведение видео.
На экране, ярком и четком, в обрамлении магазинных полок, бодро шагала его мать. Было слышно: «...на втором ярусе, но это же классика!»
Андрей замер. Его лицо, сначала просто вопрошающее, начало меняться. Сначала растерянность, потом — попытка недоверия, и наконец — та самая агрессия, которая уже прорывалась в нашем телефонном разговоре. Он выхватил у меня телефон, будто хотел раздавить его, и тыкал пальцем в экран, переключая фото.
— Ты… ты шпионила за моей матерью?! — его голос сорвался на хриплый, низкий крик. — Это что за съемки?! Ты что, преследовала ее?!
— Я заходила за пюре для твоей дочери! — мой собственный голос прозвучал хлестко и громко, вырвавшись наружу после долгого молчания. — А это что, Андрей? Это больница? Это инфекционное отделение? Это человек, который «едва дышит»?!
Аленка, испуганная нашими голосами, прижалась к его ноге. Он этого даже не заметил.
— Возможно… операцию отложили! — выпалил он, лихорадочно соображая. — Или это… послеоперационная эйфория! Ей стало лучше, врач разрешил прогуляться!
— Прогуляться? — я засмеялась, и смех вышел горьким и неузнаваемым. — С тележкой мраморной говядины и трюфелями? За двое суток после сложной сердечной операции? Ты хоть сам-то веришь в то, что говоришь?
Он отшатнулся от меня, провел рукой по лицу. Видно было, как в нем борются сыновьяя слепая защита и очевидность доказательств.
— Марина, ты ничего не понимаешь… — начал он уже тише, сдавленно.
— Я понимаю, что нас обманули! — крикнула я. — Обвели вокруг пальца! Выкачали деньги! Я требую их назад. Сейчас же. Позвони ей и скажи, чтобы вернула каждую копейку.
Это требование, казалось, вернуло ему почву под ногами. Он выпрямился, и в его глазах загорелся уже знакомый огонь самооправдания.
— Ты с ума сошла? С семьи требовать? Ты что, совсем жадина? Мама уже все потратила!
— На что? — я была спокойна, как лед. Это спокойствие пугало его больше крика. — На билеты в театр? На новую шубу? На икру и стейки? На что именно, Андрей? Ты же знал. Ты знал с самого начала.
Он молчал, тяжело дыша. Это молчание было красноречивее любых слов.
— Да, — прошептал он наконец, отводя глаза. — Знал. Не сразу. Она позвонила тогда… не плача. Сказала, что нужны деньги на частную клинику, но не так срочно. А потом… потом уже начала эту истерику разыгрывать для тебя. Чтобы ты согласилась.
— Почему? — в моем голосе не было ничего, кроме усталого недоумения. — Почему нельзя было просто попросить? Хоть что-то честно?
— Потому что ты бы не дала! — взорвался он снова. — Ты бы сказала: «У нас свои планы, свой отпуск!» Ты не понимаешь, она всю жизнь для меня пахала! Отказывала себе во всем! У меня не поднимется рука требовать с нее эти копейки!
Это было последней каплей. Я подошла к нему так близко, что видела, как дрожат его ресницы.
— Это не копейки, — сказала я, отчетливо выговаривая каждое слово. — Это наш с твоей дочерью отпуск. Это мои полгода экономии. Это доверие, которое разбили в дребезги. Ты выбрал. Ты выбрал не нас. Ты выбрал участвовать в их грязном спектакле.
Я выхватила у него из рук свой телефон. Аленка тико заплакала.
— Мама, папа, не ругайтесь…
— Иди в свою комнату, солнышко, — сказала я ей, не в силах сейчас найти нежные слова. — Взрослые разговаривают.
Она поплелась, оборачиваясь. Мы стояли друг против друга, как два чужих человека, разделенные пропастью из лжи и пятидесяти тысяч рублей.
— Я хочу свои деньги назад, — повторила я уже совершенно бесстрастно. — Если ты не можешь их потребовать, это сделаю я. Но имей в виду — после моего разговора с твоей мамой многое изменится. Навсегда.
Я развернулась и ушла в спальню, притворив дверь. Оперлась лбом о холодное дерево. Из гостиной доносились всхлипывания Аленки и тяжелые шаги Андрея. Я закрыла глаза. Первая боль от предательства начинала отступать, а на ее месте поднималось холодное, железное решение. Скандал был только началом. Теперь предстояла война. И я была готова в ней победить.
Ночь прошла в гробовой тишине. Андрей спал на диване в гостиной. Я пролежала до утра с открытыми глазами, прокручивая в голове план. Слезы и истерики закончились вчера в магазине. Сейчас нужны были холодная голова и четкие действия.
Утром, проводив Аленку в школу (Андрей молча вышел раньше, сославшись на работу), я позвонила Кате. Кратко, без эмоций, изложила суть: магазин, фото, признание мужа.
— Боже мой, — прошептала Катя. — Я, конечно, ожидала подвоха, но чтобы настолько цинично... Ладно. Ты права, включай режим «железная леди». Что будешь делать?
— Требовать деньги назад. Сегодня.
— С мужа или со свекрови?
— Со свекрови. Муж уже доказал, что не способен на этот поступок.
— Правильно. Но звони не с эмоциями, а с фактами. Как с роботом. И помни — у тебя есть рычаги.
Катя продиктовала мне несколько ключевых фраз, ссылаясь на статьи УК. Я записала их на листок, заучила, как мантру. Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись ледяным спокойствием.
Ровно в одиннадцать, когда, по моим расчетам, Галина Петровна должна была допить утренний кофе, я набрала ее номер. Сердце билось ровно и гулко. Я представила себе ее лицо, ее уверенность.
Она сняла трубку на четвертый гудок. Голос был бодрым, даже жизнерадостным.
— Алло, Мариночка? Что-то случилось?
— Галина Петровна, добрый день. Это Марина. Я звоню по финансовому вопросу.
— По какому? — в ее интонации мгновенно появилась настороженность.
— Вчера, в три часа пятьдесят минут дня, я была в супермаркете «Глобус» на Ударников. Я видела вас. Вы выглядели прекрасно. Я даже не поленилась сделать несколько фотографий и короткое видео. Для памяти.
В трубке воцарилась мертвая тишина. Я слышала лишь ее прерывистое дыхание.
— Ты что... что за глупости... — начала она, но голос уже дрогнул.
— Это не глупости. Это доказательства. Я требую вернуть пятьдесят тысяч рублей, которые вы выманили у меня под предлогом несуществующей операции, до конца сегодняшнего дня.
Она сразу перешла в нападение, голос сорвался на визгливый, знакомый ей тон.
— Какие доказательства?! Ты сошла с ума! Как ты смеешь так со мной разговаривать?! Я тебе ничего не должна! Это была помощь семье! Ты недобная, жадная невестка!
— Галина Петровна, — перебила я ее ровным, не повышая тона, голосом. — Вы можете продолжать в том же духе. Тогда ровно в девять утра завтрашнего дня я подаю заявление в полицию. Статья 159 Уголовного кодекса — «Мошенничество». Сумма значительная. К заявлению будут приложены скриншоты перевода с моей карты, фото- и видеоматериалы, а также расшифровка этого разговора, который я, кстати, записываю.
Тут я слукавила, но она не могла этого знать. Последовала еще одна пауза, более долгая. Я слышала, как на ее конце кто-то что-то говорит — наверное, свекор.
— Ты... ты не смеешь! — уже менее уверенно прошипела она.
— Еще как смею. Также я направлю официальный запрос в вашу управляющую компанию и в совет ветеранов вашего района с информацией о данном факте для характеристики. Нам же все равно, где вы живете, правда? Для полноты картины.
Это был удар ниже пояса, и я это знала. Для нее, помешанной на репутации «порядочной женщины», публичный скандал был хуже тюрьмы.
— Ты... ты сумасшедшая! — в голосе послышались слезы, но на этот раз явно от бессильной злости.
— Номер моей карты я вам сейчас продиктую.
Деньги должны поступить сегодня. Без задержек. Если этого не произойдет, считайте, что процесс запущен. Всего доброго.
Я продиктовала номер карты, не дожидаясь ответа, и положила трубку. Ладони были влажными, но на душе стало легче. Я сделала первый шаг.
Не прошло и десяти минут, как раздался звонок от свекра, Ивана Сергеевича. Он орал в трубку так, что я вынуждена была отодвинуть телефон от уха.
— Марина! Да как ты посмела! Угрожать матери семейства! Да я тебя... Мы эти деньги проедаем, понимаешь? На лечение! На лекарства!
— Иван Сергеевич, — холодно сказала я, — вы можете продолжать тратить их на стейки и театр. Но тогда завтра вы будете объясняться уже не со мной. Выбор за вами.
Он что-то булькнул, нецензурно выругался и бросил трубку.
Андрей примчался домой через час. Лицо было искажено яростью.
— Что ты натворила?! Мама в истерике! Отец хватается за сердце! Ты доведешь их до инфаркта!
— Не доведу, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — У них, как выяснилось, сердце очень крепкое. И нервы тоже. Жду свои деньги. Это не обсуждается.
Он что-то хотел сказать, замахал руками, но, увидев мое непоколебимое выражение лица, сдался. Он просто рухнул на стул и спрятал лицо в ладонях.
— Боже... во что мы превратились...
Я не стала отвечать. Я просто вышла из комнаты. Превратились мы в это тогда, когда он решил, что ложь во спасение его родительского комфорта дороже правды и доверия в его собственной семье.
Вечером, когда я уже укладывала Аленку, на телефон пришло смс от банка. Не одно. А пять. На суммы в десять тысяч рублей каждое. Все с одинакового, незнакомого номера карты. Последнее смс гласило: «Всего зачислено: 50 000 руб.».
Они сдались. Они вернули.
Я не почувствовала триумфа. Только горькое, соленое удовлетворение. Первый раунд был выигран. Но битва за уважение, за границы и за будущее нашей семьи — она только начиналась. И я теперь точно знала, что в этой битве я больше не на стороне мужа. Я была на своей стороне. И на стороне своей дочери.
Деньги вернулись. Лежали на карте холодной, неживой цифрой. Казалось бы, можно выдохнуть. Но воздух в квартире от этого не стал легче. Он был густым, колючим, насыщенным невысказанными обидами и взглядами, которые мы старательно избегали.
Андрей превратился в молчаливую тень. Он выполнял необходимый минимум: утром будил Аленку, вечером спрашивал про уроки. Но между нами выросла стена. Прозрачная, но непробиваемая. Он спал в гостиной. Мы ели за одним столом в тишине, прерываемой лишь дежурными фразами к дочери.
Я чувствовала странную пустоту. Ожидание какого-то финала, который всё не наступал. Мы не ссорились, не кричали. Мы просто... разошлись. И это молчаливое расхождение было страшнее любой ссоры.
Прошло три дня. В пятницу вечером Аленка, как всегда, уговорила отца посмотреть с ней мультики. Я ушла на кухню мыть посуду, погруженная в свои мысли. Вдруг зазвонил мой телефон. Незнакомый номер. Обычно я не снимаю, но что-то заставило меня ответить.
— Алло?
— Марина? Здравствуйте. Это Сергей, коллега Андрея.
Голос был знакомым, низким, спокойным. Сергея я видела пару раз на корпоративах, он производил впечатление рассудительного и неглупого мужчины.
— Сергей, привет. Что случилось?
— Да тут... небольшой форс-мажор. Андрей у нас в отделении. Нет-нет, на работе всё в порядке, — он понизил голос. — Он в парке напротив офиса. На лавочке. И... он не в себе, если честно. Выпил изрядно. Я случайно проходил, увидел.
Меня сковало ледяное спокойствие. Не жалость, а именно холод.
— И что он говорит?
— Марина, мне неловко вмешиваться... но он бухтит что-то про мать, про деньги, про то, что всё пропало... — Сергей помолчал. — Я в шоке от той истории, которую удалось уловить. Если это правда, то у тебя нервы железные.
Я прислонилась к столешнице.
— Правда. К сожалению.
— Слушай, я, может, не в тему, но... У меня брат кардиохирург в той самой больнице, куда твоя свекровь, по легенде, собиралась. В частном центре «Кардио». Я сегодня вечером у него был, по дороге и увидел Андрея. Так вот, мы как раз обсуждали случай их отца, он там лежал по квоте.
И я по глупости спросил: «Слушай, а у вас Галина Петровна такая-то не лежала на прошлой неделе?» Он глянул в базу — нет. Никогда. Даже консультаций не было.
В его словах не было злорадства. Была констатация факта и тихое человеческое участие.
— Спасибо, Сергей. Я... я это и так понимала.
— Понимала-то понимала, а подтверждение от постороннего иногда нужно, — он вздохнул. — Я тут, конечно, не в своё дело, но... родня у тебя та ещё. Андрей парень неплохой, но, видимо, слабоват перед мамкой. Держись. Если нужна будет какая-то информация или помощь по больничной части — обращайся. Я пойду его сейчас до такси довожу, ладно?
— Да. Спасибо огромное. И за информацию, и за участие.
— Не за что. Береги себя.
Он положил трубку. Я стояла, глядя на запотевшее от пара окно. Подтверждение. Официальное, из первых рук. Её не было в больнице. Никогда. Весь этот спектакль — от первого всхлипа до «инфекционного отделения» — был разыгран в стенах их квартиры.
Через полчаса приехал Андрей. Его привез таксист, которому, видимо, Сергей дал адрес. Андрей был бледен, шаток, от него сильно пахло алкоголем. Но он был в сознании. Увидев меня в прихожей, он не стал ничего говорить. Просто с трудом снял ботинки и, не раздеваясь, прошел в гостиную, рухнув на диван.
Я не стала его ругать, не стала выяснять. Что это даст? Я налила стакан воды, поставила рядом с диваном на пол и накрыла его пледом. Он лежал, уставившись в потолок мутными глазами.
— Сергей позвонил, — тихо сказала я. — Сказал, что ты не в порядке.
Он сглотнул, отвернулся к стене.
— Он же тебе всё рассказал, да? Про больницу? — его голос был хриплым и прерывистым.
— Рассказал.
— Ну и умница я... — он прошептал с такой ненавистью к себе, что мне стало не по себе. — Клоун. Совсем крыша поехала.
Я хотела сказать что-то колкое, но слова застряли в горле. Вместо них пришло другое понимание. Его крушение было не только из-за разоблачения. Оно было из-за того, что рухнул целый мир — мир, где мать была непогрешима, где её слово было законом, где сыновья долг стоил выше всего. Он оказался не героем, спасающим родного человека, а марионеткой в глупом и жадном спектакле. И осознать это, возможно, было для него больнее, чем потерять наши пятьдесят тысяч.
— Ложись спать, — сухо сказала я. — Завтра суббота, проспишься.
Я вышла, прикрыла за собой дверь. Но в этот раз я не чувствовала себя одинокой в своей правоте. Было странное, горькое облегчение. Правда, какая бы уродливая она ни была, оказалась сильнее лжи. И она начала свою работу. Она сломала его. Теперь вопрос был в том, сможет ли он из этих обломков собрать что-то новое. И захочу ли я быть рядом с этим новым.
А звонок Сергея стал тем самым спасательным кругом, который говорил: ты не сошла с ума, ты не параноик. Ты была права. И в этой чудовищной истории есть хотя бы один человек, который это видит. Иногда этого достаточно, чтобы не сломаться окончательно.
Прошла неделя. Тишина в доме перестала быть вязкой и угрожающей, она стала просто фактом. Как цвет обоев или скрип половицы в коридоре. Мы с Андреем двигались по квартире по разным, давно вычисленным орбитам, стараясь не сталкиваться. Деньги вернулись, но в душе осталась выжженная пустота, куда большая, чем та, что была раньше заполнена пятьюдесятью тысячами.
Аленка чувствовала напряжение и стала тише, послушнее, что было тревожнее ее обычных шалостей. Она уже не спрашивала, поедем ли мы на море, и это было самым горьким итогом всей истории.
В воскресенье утром раздался резкий, настойчивый звонок в домофон. Я подошла к панели, взглянула на экран и замерла. На пороге подъезда, одна, в своем старом, добротном, но уже вышедшем из моды пальто, стояла Галина Петровна. Без новой шубы. Лицо было осунувшимся, под глазами лежали темные тени, но это была не болезненная бледность, а усталость и, как мне показалось, сжатая в кулак злость.
— Кто? — спросила я в трубку, хотя прекрасно знала кто.
— Впусти, Марина. Надо поговорить.
Ее голос был лишен интонаций, плоский и глухой.
Я молча нажала кнопку открывания. В прихожей Андрей, услышав гудок, насторожился.
— Кто?
— Твоя мать, — ответила я, не глядя на него.
Он вскочил с дивана, лицо исказилось смесью страха и раздражения. Он был не готов к этой встрече.
Минуту спустя в нашей квартире раздался твердый стук в дверь. Я открыла. Галина Петровна стояла на площадке, не делая шага внутрь. Она обвела нас взглядом — меня, затем Андрея, который застыл в дверном проеме гостиной.
— Впусти, — повторила она, но уже не прося, а констатируя. — Чтобы соседи не слышали.
Я посторонилась. Она вошла, но не стала снимать сапоги, что для нее, помешанной на чистоте, было немыслимым нарушением ритуала. Она просто стояла в тесной прихожей, сжимая в руках простую тканевую сумку, и дышала чуть учащенно.
— Я не за оправданиями, — начала она, глядя куда-то мимо нас, в стену. — Возвращать репутацию поздно. Иван... твой отец, Андрей, не придет. Он тебя сейчас на дух не переносит. Говорит, ты всю семью опозорила, полицией грозила.
Андрей сделал шаг вперед, губы его задрожали, но я мягко, почти незаметно, положила руку ему на локоть. Остановила. Впервые за много дней прикоснулась к нему. Он замер.
— Я пришла сказать одну вещь, — голос свекрови дрогнул, но она взяла себя в руки. — Эти деньги... да, я врала. Стыдно. Но не для шубы. Вернее, не только для нее.
Она резким движением раскрыла свою сумку, достала оттуда потрепанную синюю папку и бросила ее на тумбу у зеркала. Папка шлепнулась, из нее выскользнули несколько листков.
— Там выписки. У Ивана, у твоего отца, Андрюша, проблемы с сосудами. Реальные. Инвалидность не дают, но жить тяжело. Лекарства дорогие, а пенсия мизерная. А моя... моя давно ушла на то, чтобы ты институт закончил, на твою первую машину. Мы копить разучились. А испугались... — она впервые подняла на меня глаза, и в них было что-то дикое, животное. — Испугались, что станем обузой. Дряхлыми, больными стариками, которые вечно просят. Вот и придумала этот идиотский спектакль. «Раз дали один раз — будут давать и дальше», — думала. Чтобы запас был. Чтобы не унижаться каждый месяц.
В комнате повисла густая, давящая тишина. Я видела, как у Андрея дрожит подбородок, как он пытается проглотить ком в горле.
— Почему сразу не сказали? — выдохнул он, и его голос был слабым, детским. — Я же...
— Ты же что? — вдруг вступила я. Мой голос прозвучал четко и громко, разрезая тягучий воздух. — Ты бы отдал последнее? А о своей семье, о дочери подумал бы? Вас, Галина Петровна, возмутило не то, что я потребовала назад свои кровные. Вас возмутило, что меня не удалось поставить на свою «схему». Что я не позволила себя использовать, как банкомат. Вы не боялись стать обузой. Вы боялись, что вам перестанут безропотно финансировать вашу жизнь, пока мы экономим на всем, пока наша дочка мечтает о море.
Она покраснела, губы ее плотно сжались в тонкую белую ниточку.
— Да, мы хотели в театр! — выкрикнула она, и в этом крике вырвалось наружу все накопленное годами раздражение. — После сорока пяти лет жизни с этим скучным, занудным человеком, который кроме телевизора и грядок ничего не видит! Имею право на красоту! На культуру! Имею право!
— Имеете, — тихо, но очень четко сказала я. — Безусловно, имеете. Но не за наш счет. И не ценой лжи. Вы знали, что Андрей не перечит вам, и сыграли на этой его слабости. На его чувстве вины. Вы не сына любили, вы удобного мальчика любили. Который всегда скажет «да».
Андрей ахнул, будто его ударили в солнечное сплетение. Он согнулся, схватившись за край тумбы. Мать посмотрела на него, и в ее глазах наконец-то мелькнуло что-то настоящее — не расчет, не злость, а острая, пронзительная боль и стыд. Она увидела не защитника, а сломленного ею же человека.
— Вот эти выписки, — я указала на папку, не опускаясь до крика, — отнесите в соцзащиту. В поликлинику. Есть льготы на лекарства, есть программы для ветеранов труда, субсидии. Мы поможем заполнить бумаги, съездить, если надо. Мы не бросим. Но больше — ни копейки просто так. Никаких «срочных операций». Только в обмен на честность. И на уважение к нам, как к отдельной семье, у которой есть свои планы и свои границы.
Галина Петровна стояла, выпрямившись, как будто ее позвоночник был из стали. Она молчала, глотая воздух. Потом ее взгляд упал на сумку, на папку. Она резко кивнула, не глядя ни на кого, развернулась и вышла в подъезд, не попрощавшись. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Андрей не выдержал. Он опустился на стул в прихожей, сгорбился и закрыл лицо руками. Его плечи затряслись в беззвучных, давящих рыданиях. Все, во что он верил — в жертвенность матери, в свою благородную роль, в крепость семьи — рассыпалось в прах, обнажив уродливую, мелкую правду.
Я не бросилась его обнимать, утешать. Я подошла, села рядом на другой стул. Не прикасаясь к нему.
— Прости, — прошептал он сквозь пальцы, так тихо, что я едва расслышала. Его голос был разбит. — Я... я просто не знал, как ей отказать. Мне казалось, я должен...
— Теперь будешь знать, — сказала я, глядя прямо перед собой на закрытую дверь. — Нам всем теперь придется учиться заново. Им — просить, а не выманивать. Тебе — отличать любовь от чувства долга, который тебе навязали. Мне... — я замолчала, — мне — понимать, смогу ли я когда-нибудь снова доверять. Но начинаться это будет только с правды. Всегда. Без исключений.
Он ничего не ответил. Просто сидел и плакал. Я встала, прошла на кухню, поставила чайник. Финал был неясным. Брак, возможно, уцелеет, но это будет другой брак. И семья — другая семья. Но я отстояла не пятьдесят тысяч. Я отстояла право на правду. И это была та единственная валюта, в которой я отныне соглашалась вести любые расчеты.