Шесть месяцев. Ровно полгода я откладывала с каждой зарплаты, а Алексей забирал все свои премии в конверте и молча клал их в нашу общую жестяную банку из-под печенья. Мы называли её «банкой с мечтами». Мечтой был не абы какой, а хороший, качественный отдых. Не «всё включено» в Адлере, а настоящее море. Турция. Пять звёзд. Чтобы лежать, ничего не решать и смотреть, как волны целуют берег.
Когда наконец набралась нужная сумма, я три вечера подряд сравнивала отели на побережье. Выбрала тот, где был огромный бассейн с баром посередине и фото вилл с приватными террасами. Я, как одержимая, сохраняла в Pinterest картинки: вот этот шезлонг под пальмой, вот этот коктейль с зонтиком, вот мы с Лёшей на закате. Не удержалась и сделала коллаж в инстаграме. Подписала: «Скоро-скоро. 30 дней до райского ничегонеделания». Он собрал сто лайков и кучу восторженных комментариев от подруг: «Завидую белой завистью!», «Наконец-то!».
Эйфория длилась ровно до вечера следующего дня.
Мы как раз допивали чай на кухне, строили планы на субботу — нужно было купить мне новые шлёпанцы и солнцезащитный крем, когда зазвонил телефон Алексея. На экране ярко горело «МАМА». Он улыбнулся и взял трубку.
— Привет, мам. Что такое?
Помолчал, слушая. Улыбка медленно сползла с его лица, как подтаявшее мороженое.
— Мама, подожди. Какие билеты? Какая Турция?
Он посмотрел на меня. В его глазах было смятение, а потом — щемящая вина, которую я узнавала с первых дней наших отношений. Сердце упало куда-то в пятки.
Он сунул мне телефон, беззвучно шепнув: «Она в истерике». Я взяла трубку с холодным чувством предстоящей бури.
— Галя Петровна, здравствуйте…
Меня тут же перебил визгливый, срывающийся на фальцет голос. Её было слышно даже без громкой связи.
— Здравствуйте, здравствуйте! Да как вы могли?! Как вы могли так поступить?! Я в шоке! Я просто в шоке!
— Что случилось? Вы здоровы?
— Здорова ли я?! Нет, не здорова! У меня сейчас давление подскочит! Вы — эгоисты! Чёрствые, бездушные эгоисты!
Я закрыла глаза. Алексей опустил голову и уставился в стол.
— Объясните, пожалуйста, в чём мы провинились, — сказала я максимально спокойно, хотя пальцы сами сжали телефон так, что кости побелели.
— В чём? Вы отдыхать собрались! В ТУРЦИЮ! Один! Без меня! Я что, не мать? Я что, не заслужила тоже у моря посидеть в своей старости? Вы мне даже слова не сказали! Тайком всё! Увидела у Ирочки в ленте твой коллаж! Позор! На весь род позор, что сын со своей женой развлекается, а мать, которая его вырастила, одна в душной квартире сидит!
Её голос звенел в моих ушах, каждое слово как удар хлыстом. Алексей поднял на меня умоляющий взгляд. Он ненавидел эти скандалы. Боялся их панически.
— Галя Петровна, это наш с мужем отпуск. Мы его планировали вдвоём. Мы давно мечтали…
— А я разве не мечтаю? — она зарыдала. Это были не тихие слёзы, а громкие, демонстративные всхлипы. — Я всё для тебя, Лёшенька, всё для тебя… А ты… Лучше бы я тогда, в девяносто третьем, тебя не рожала!
Это была её коронная фраза. Атомная бомба. Алексей вздрогнул, словно его ударили током. Он выхватил у меня трубку.
— Мама, прекрати! Ну что ты говоришь! Успокойся!
— Как мне успокоиться? Вы там по ресторанам будете шататься, а я тут на кефире да на таблетках! Вы хоть подумали, что у меня одной пенсия? Я на море последний раз в две тысячи восьмом была! Когда твой отец ещё был жив!
Тут же последовала пауза — она мастерски выдерживала их, чтобы вставить новый, смертельный аргумент. И он прозвучал.
— И потом… Вы же помните, на вашу квартиру я давала? На первоначальный взнос? Сто тысяч. Это ведь мои кровные. Мои сбережения. А вы на них… отдыхать собрались. Без хозяйки.
Воздух в кухне стал густым и липким, как сироп. Алексей побледнел. Те сто тысяч были нашим вечным камнем преткновения. Тогда, три года назад, нам не хватало до нужной суммы. Она принесла деньги наличными, положила на стол со словами: «Берите, детки. На обустройство». Никакой расписки мы не писали. И сейчас, глядя в полное ужаса лицо мужа, я поняла: для него эти деньги навсегда остались не подарком, а долгом.
Страшным, неоформленным, но долгом.
— Мама… — его голос сорвался. — Мы же… Это было…
— Что было? Помощь? — её тон моментально сменился с рыдающего на язвительный. — А помощь нужно ценить. А вы цените? Отдыхать одни поехали!
— Мы не одни, мы вместе! — не выдержала я, крича в сторону трубки.
— Вместе! — парировала она. — Вот и будьте все вместе. Семьей. Берёте меня. И точка. Или я… я не знаю, что я сделаю. Совсем одна на старости лет…
Алексей отчаянно провёл рукой по волосам.
— Хорошо, мама. Хорошо. Мы… мы подумаем.
— Не думать, а решать! — оборвала она. — Билеты на троих. И номер семейный. Чтобы не тратиться. Я завтра перезвоню.
Она бросила трубку. В кухне воцарилась гробовая тишина. Звук капающей из крана воды отдавался в висках пульсирующей болью.
Я смотрела на Алексея. На моего мужа, который минуту назад был счастливым человеком, а сейчас выглядел побитой собакой.
— «Мы подумаем»? — спросила я тихо, почти шёпотом. — О чём думать, Лёша? О том, как сдать наши билеты и искать на троих? Или о том, как сказать своей матери, что мы — взрослые люди?
Он не смотрел на меня.
— Она одна… Ты слышала, что она сказала про деньги. Это же… Это как-то некрасиво получится, если мы…
— Если мы что? — голос мой задрожал. — Если мы поедем вдвоём, как и планировали? Это наши деньги, Лёша! Мы их полгода копили! Я не покупала себе новое пальто! Ты ремонт в машине откладывал!
— Я знаю! — он крикнул, поднимая наконец глаза. В них была неподдельная мука. — Я всё знаю! Но она же мать! Она не вечная! Она хочет просто отдохнуть… Ну возьмём её. Она же не будет мешать. Полежит у моря, мы своё возьмём…
Я рассмеялась. Это был сухой, безрадостный звук.
— Ты в это сам веришь? Веришь, что Галя Петровна «просто полежит»? Она сожрёт наш отпуск, Лёша. Она его уничтожит. Я чувствую.
Он встал, подошёл ко мне, попытался обнять. Я отстранилась.
— Дорогая, прости… — он говорил в пол, глядя куда-то мимо меня. — Но, может, действительно попробуем? Для начала. Чтобы скандала не было. А там… Я буду буфером. Всё улажу. Обещаю.
В его словах не было ни капли уверенности. Была лишь усталая покорность и желание заткнуть самую громкую сирену — любой ценой. Ценой нашего отпуска. Ценой нашего спокойствия.
Я посмотрела на него, на его ссутуленные плечи, и вдруг с предельной ясностью поняла: билеты в Турцию уже сгорели. Ещё до того, как мы их купили. Они сгорели в тот момент, когда его мать впервые сказала ему: «Лучше бы я тебя не рожала».
Море отодвинулось. На тысячи километров.
Наступила тяжелая, липкая тишина. Неделю. Целую неделю мы жили под одной крышей, как два призрака. Алексей пытался загладить вину: приносил кофе в постель, мыл посуду, молча гладил меня по спине, когда я отворачивалась к стенке. Но между нами лежал невысказанный, громоздкий, как шкаф, вопрос.
Галя Петровна звонила каждый день. Я слышала его усталые ответы из соседней комнаты: «Да, мама… Ищем… Ну что ты, конечно, с тобой…». Он боялся сказать «нет». Его страх был физическим, palpable, как запах гари.
В пятницу вечером я не выдержала. Видя, как он в сотый раз лихорадочно листает сайты с турами, выбирая отели с трехместными номерами, я села напротив и положила руки на стол.
— Хорошо, — сказала я. Голос звучал чуждо даже для меня самой — плоский, без интонаций. — Мы берем ее.
Алексей вздрогнул и поднял на меня глаза, полые надежды и стыда.
— Но. Я ставлю условия. Жесткие. И если ты или она нарушите хоть одно — я сама сяду на самолет и улечу. И ты вернешься один. Со своей мамой. И это будет наш последний совместный отпуск в принципе. Ясно?
Он быстро закивал, как мальчик, получивший шанс на исправление двойки.
— Ясно. Конечно. Говори.
Я медленно, раздельно, как диктор, объявляющий условия капитуляции, продиктовала:
— Первое. Отдельный номер. Для нее одной. Мы не живем втроем в одной комнате.
— Но это дороже… — начал он.
— Это не обсуждается, — отрезала я. — Второе. У нас — свой план. Экскурсии, рестораны, лежание на пляже. Она не лезет. Она отдыхает сама по себе. Мы не няньки.
— Она и не будет, я же говорю…
— Третье. Ты — буфер.
Если она начинает критику, нотации, истерики — ты немедленно ее останавливаешь. Не я. Ты. Твой долг, твоя мама, твоя ответственность.
— Я буду, обещаю.
— Четвертое. Никаких разговоров про деньги, про то, кто кому что должен. Отдых — это святое. Финансы обсуждаются до. И все.
Он слушал, серьезно кивая после каждого пункта. В его глазах загорелся слабый огонек — ему казалось, что он нашел решение, компромисс, который всех устроит. Он не понимал, что компромисс с тираном невозможен. Возможна только капитуляция или война.
— Я все ей передам. Она согласится, — сказал он с нелепой уверенностью. — Она просто хочет отдохнуть. Она все поймет.
Вечером он долго говорил с ней по телефону. Я слышала его увещевающий, pleading тон: «Мама, ну мы же договоримся… Да, но это условия… Она моя жена… Ну мам…». Потом он вошел в комнату, выглядел измотанным, но с натянутой улыбкой победителя.
— Договорились. Она сказала: «Конечно, детки, я не буду вам мешать. Я просто полежу у моря, почитаю книжку. Вы молодые, вам развлекаться». Видишь? Все нормально будет.
Я не верила ни одному его слову. Но верила в силу своего ультиматума. У меня был план отступления. Это придавало слабое подобие сил.
Утром в день вылета, когда чемоданы уже стояли в прихожей, раздался звонок в дверь. Алексей, застегивающий рюкзак, нахмурился.
— Кто бы это?
Я посмотрела в глазок и почувствовала, как все внутри облилось ледяной водой. На площадке, ухмыляясь, переминалась с ноги на ногу его сестра Ирина. Золовка. Правая рука и главная союзница Гали Петровны.
Я открыла, не скрывая удивления и недовольства.
— Ира? Что случилось?
— Ой, ничего страшного! — она, не дожидаясь приглашения, протиснулась в прихожую, окинула чемоданы оценивающим взглядом. — В аэропорт собрались? Мама сказала. Так рада за вас! Все вместе, дружно.
Она говорила сладким, сиропным голосом, от которого хотелось прочистить горло.
— Спасибо, — сухо сказала я, оставаясь в дверном проеме, давая понять, что визит неуместен.
Алексей вышел из спальни.
— Иришка? Ты что здесь?
— Да вот, проезжала мимо, думаю — зайду, удачи пожелать! — она потянулась обнять брата, но взгляд ее был жестким, изучающим. — Ты, главное, Лёш, смотри там. Мама одна будет. Она же ранимая. Не давай ее в обиду.
Мое дыхание перехватило. Алексей смущенно потоптался на месте.
— Какая обида? Что ты…
— Да я так, — Ирина махнула рукой, и ее глаза, холодные, как стекло, уперлись в меня. — Просто знаешь, у всех разный характер. Кто-то может и слово грубое сказать, и не подумать, что человеку обидно. А ты — сын. Ты будь между ними, как стена. Чтобы маме ваша… э-э-э… самостоятельность, не показалась неуважением.
Это была открытая провокация. Аккуратная, под соусом заботы, но удар был нанесен точно в цель. При мне. В моем доме.
Я не сдержалась.
— Ирина, что ты хочешь этим сказать? Что я собираюсь обижать твою маму? Или давать ей поводы для обид?
— Ой, ну что ты сразу набрасываешься! — она притворно испугалась, отступив на шаг к брату. — Я же от чистого сердца. Просто совет. Братский совет. Мама — она ж простая, прямолинейная. Если что не так — скажет прямо. А не все это… как бы… переносят.
Алексей, наконец, нашел в себе что-то похожее на голос.
— Ира, хватит. Все будет хорошо. Не надо нагнетать.
— Какое нагнетание? — она широко раскрыла глаза. — Я же за вас всех переживаю! Чтобы отдых не испортить. Ладно, ладно, не буду. Поезжайте уже.
Она повернулась ко мне, и на ее лице расцвела ядовитая, сладкая улыбка.
— Хорошего вам отдыха. Надеюсь, вы вернетесь все в одном настроении.
Дверь за ней закрылась. В прихожей повисло гнетущее молчание. Алексей избегал моего взгляда.
— Она просто… переживает, — пробормотал он.
— Она просто вставила нож и провернула его, — сказала я тихо. — И ты даже не попытался его вынуть. Ты просто стоял и смотрел, как он торчит у меня в спине.
Я взяла свою сумку и вышла на лестничную клетку, не оглядываясь. Предчувствие беды, тяжелое и липкое, как смола, обволакивало меня с головы до ног. Война была объявлена. И она начиналась еще до того, как мы пересекли границу родины.
В аэропорту Галя Петровна встретила нас у стойки регистрации в новом, кричаще-ярком платье и с огромной шляпой. Она выглядела не как pensioner, собравшаяся к морю, а как генерал, отправляющийся на парад. Ее глаза, острые, как булавки, сразу же выискивали недостатки: мой рюкзак, спортивные штаны Алексея.
— Ну, наконец-то! Я уж думала, вы без меня уедете! — заявила она, громко, чтобы слышали стоящие рядом. — О, какие чемоданы тяжелые! Лёшенька, ты несешь? Молодец. А то твоя хрупкая жена, наверное, не справится.
Я сделала глубокий вдох, вспоминая пункт третий. Алексей должен был среагировать. Он промолчал, взяв ее сумку с колесиками.
Пока он возился с багажом, свекровь подошла ко мне вплотную. От нее пахло резкими духами и мятными леденцами.
— Ну что, дочка, — прошептала она так, чтобы только я слышала, — отдохнем по-семейному. Будем дружить. Если, конечно, захочешь.
И, глядя мне прямо в глаза, она улыбнулась. Это была улыбка человека, который уже выиграл, но пока не показывает карты. Она взяла свой паспорт и пошла к стойке регистрации, оставив меня стоять с комом ледяного гнева в горле и с одной-единственной мыслью: «Почему я вообще согласилась на это безумие?». Ответа не было. Была только полоса взлета, уводящая в ад под названием «семейный отдых».
Отель оказался даже лучше, чем на фотографиях. Белоснежные стены, благоухающие цветы, улыбающиеся сотрудники и томящее, ласковое море вдалеке. Но всё это великолепие уперлось в спину Гале Петровне, которая, стоя посреди лобби, с каменным лицом осматривала атриум.
— Шумно тут, — заявила она, сводя на нет все очарование. — И народ какой-то… иностранный. Никакой души.
Мы получили ключи. Как и договаривались, её номер был на другом этаже. Это маленькое достижение подарило мне глоток воздуха. Пока мы поднимались в лифте, она молчала, но её молчание было тяжёлым, осуждающим.
Первый завтрак. Мы договорились встретиться у ресторана в девять. Алексей нервничал, поглядывая на часы. В десять минут десятого она появилась. В том же платье, что и вчера, и в той же шляпе. Прошла к нашему столику у окна как королева, кивая по сторонам, будто приветствуя подданных.
— Я чай буду, — сказала она официанту, не глядя на него. — Только не тот, что в термосе, а свежезаваренный. И омлет из целых яиц, не из смеси. И творог. Без этого вашего варенья.
Алексей потер переносицу. Я взяла меню, чтобы скрыть лицо.
Завтрак прошёл под её непрерывный комментарий. Она критиковала всё: фрукты недоспелые, сыр нарезан слишком тонко, сок разбавленный. Потом её взгляд упал на меня. Я была в простом сарафане поверх купальника.
— Это что на тебе надето? — спросила Галя Петровна, прищурившись.
— Сарафан, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— А под ним этот… твой купальник? Тот, что на картинке в интернете был? — она сделала паузу, давая словам набрать вес. — Народ-то смотрит. Неловко как-то. У меня в молодости были другие нормы приличия.
Воздух вокруг стола сгустился. Я посмотрела на Алексея. Пункт три. Ты — буфер.
Он крякнул, отложил вилку.
— Мама, ну что ты. Всё нормально. Здесь все так ходят.
— Все? — она фыркнула. — Ну, если все с обнажённым пупком ходят, то нам, получается, тоже надо? Это что, эталон теперь?
Я чувствовала, как по щекам разливается жар. Не от стыда, а от ярости. Алексей промолчал, уставившись в свою тарелку. Его «буфер» дал трещину при первом же испытании.
После завтрака мы пошли к бассейну. Море было в ста метрах, но Галя Петровна заявила, что ей там дует, и повела нас к самому большому, шумному бассейну с анимацией. Она заняла три шезлонга подряд, разложив на них свои вещи, хотя людей вокруг было немного.
— Вот тут хорошо, солнышко, — сказала она, усаживаясь. — Лёшенька, сбегай, принеси мне крем от солнца из номера. И шляпу я, кажется, забыла. Мою, с широкими полями.
Алексей, уже в плавках, готовый нырнуть в воду, замер.
— Мам, я сейчас… может, потом?
— Что потом? Я сгорю! Ты же видишь, какое солнце печёт! — её голос приобрел знакомые визгливые нотки.
Он вздохнул, кивнул мне извиняюще и поплёлся обратно в отель. Я осталась одна.
Под рассеянными взглядами двух немецких пенсионерок на соседних лежаках.
Галя Петровна, дождавшись, пока сын скроется за дверью, повернулась ко мне. Её лицо изменилось — слащавая маска спала, осталась лишь холодная, изучающая гримаса.
— Ну что, — начала она негромко, но отчётливо. — Рассказывай, как вы тут без меня жить собирались. На яхту, говорил Лёша, запланировали?
Я онемела. Именно так. Мы тайно забронировали романтическую прогулку на закате. Это должен был быть сюрприз. Откуда она узнала?
— Не важно, откуда, — сказала она, словно прочитав мои мысли. — Я же мать. Я всё про своего сына знаю. Так вот. Я тут в отеле программу посмотрела. Завтра очень интересная экскурсия. В горы, в древний город. И обед с фольклорной программой. Мы поедем.
— У нас уже есть планы, — вырвалось у меня. — На завтра.
— Какие ещё планы? — она отмахнулась. — Вот мои планы. И они правильные. Познавательно, недорого, и всем вместе. А ваши планы… — она бросила взгляд на мои ноги, — …это, наверное, опять где-нибудь полуголыми валяться.
Я вскочила с шезлонга. Больше я не могла.
— Галя Петровна, мы договаривались! У каждого — своя программа!
— Договорились, не договорились… — она пожала плечами, глядя куда-то мимо меня. — Я не для себя стараюсь. Для вашего же культурного развития. А то приехать в такую страну и только по пляжу ползать…
В этот момент вернулся Алексей, запыхавшийся, с кремом и шляпой в руках. Он сразу уловил напряжение.
— Что случилось?
Галя Петровна мгновенно переключилась. Её голос стал жалобным и усталым.
— Да ничего, сынок. Просто пытаюсь культурную программу наметить, а твоя жена… у неё, видно, другие приоритеты. Раздельные.
Алексей посмотрел на меня, потом на мать. На его лице боролись усталость, раздражение и та самая, въевшаяся в подкорку, вина.
— Давайте без этого, — слабо сказал он. — Отдохните сначала все.
— Я-то отдохну! — парировала свекровь. — А вот вы… Вы же потом всю жизнь вспоминать будете, как с матерью в исторических местах были. Это ж память!
Она взяла у него крем и начала медленно наносить его на руки, делая вид, что тема закрыта. Но её последняя фраза висела в воздухе непрошенным ультиматумом. «Память». «Мать». «Долг».
Алексей сел на край моего шезлонга, спиной к матери.
— Может, правда, съездим? — прошептал он. — Чтобы не начиналось… Один день. Один всего лишь.
Я смотрела на него и не узнавала. Это был не муж, обещавший быть стеной. Это был мальчик, который готов был сдать любую позицию, лишь бы его не ругали. Море, которое было так близко, вдруг снова стало недостижимым. Его отодвинули эти горы, этот «древний город», эта фольклорная программа.
— Решай сам, — сказала я, и мой голос прозвучал плоским и безжизненным. — Ты же буфер. Тебе и карты в руки.
Я взяла полотенце и пошла к морю. Одна. Слыша, как у меня за спиной Галя Петровна довольным тоном говорит: «Вот и славно, сынок. Закажи нам экскурсию, пока я тут загораю. И не забудь сказать *ей*, чтобы к завтраку прилично оделась. В шортах по древним развалинам — это неуважение к истории».
Вода была тёплой, как парное молоко. Но я, заходя в неё, содрогнулась от холода, который шёл изнутри. Битва за отпуск была проиграна в первый же день. И я знала — это только начало.
День в древнем городе оказался предсказуемым кошмаром. Галя Петровна ходила, громко возмущаясь на каждом шагу: «И что тут смотреть? Развалины и развалины! За такие деньги!». Она отказывалась от воды («Зачем, я не верблюд!»), но потом падала на единственную тень под оливой и требовала, чтобы Алексей сбегал за бутылкой. Мои шорты и футболка вызвали отдельную тираду о «неуважении к древней культуре». Алексей метался между нами, как загнанная лошадь, его лицо покрылось испариной не от жары, а от нервного напряжения.
Вечером, вернувшись в отель, я молча пошла в свой номер. Я стояла под душем, пытаясь смыть с себя пыль, усталость и это всепроникающее чувство унижения. Вода не помогала.
Когда я вышла, Алексей сидел на краю кровати, смотря в пустоту. Он поднял на меня глаза — в них была та самая мучительная вина, смешанная с мольбой о понимании.
— Ну как? — спросил он глухо.
— Нормально же съездили?
— Нормально? — я перевела дух, собирая слова, острые, как осколки. — Твоя мать оскорбляла меня с утра до вечера. Ты ни разу её не остановил. Мы провели день, который ненавидели оба, вместо того, чтобы быть на яхте. Какой частью этого «нормально» я должна восхищаться?
Он вздохнул, этот долгий, страдальческий вздох, который я уже ненавидела.
— Ну, подумаешь, съездили в горы… Она же хотела как лучше. Она заботится.
— Заботится? — мой голос сорвался на повышенную тональность. Я сделала усилие, чтобы понизить его, но он всё равно дрожал. — Она заботится о контроле, Лёша! О том, чтобы всё было так, как хочет она! А ты… ты ей в этом помогаешь. Ты её главный помощник.
Он резко встал, его лицо исказилось.
— Что я могу сделать? Сказать ей заткнуться? Она же мать! Мать не выбирают!
— А жену выбирают! — выкрикнула я. — Меня ты выбрал! Или нет? Может, я тоже ошибка? Ты сейчас делаешь выбор каждый день, каждую минуту. И выбираешь её! Её истерики, её капризы, её унижения в мой адрес!
— Это не выбор! — он закричал в ответ, в отчаянии вскинув руки. — Это… это обязанность! Она не вечна, ты же понимаешь? Она старая, одинокая женщина! Ты должна быть мудрее! Ты должна понять!
Слово «должна» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Оно переполнило чашу. Все эти «ты должна терпеть», «ты должна понимать», «ты должна быть выше». Я посмотрела на этого человека, которого любила, и не увидела в его глазах союзника. Увидела тюремщика, который сам сидит в соседней камере, но свято верит, что тюрьма — это единственно возможный миропорядок.
Всё внутри меня оборвалось. Ярость, обида, боль — всё утекло куда-то, оставив после себя ледяную, абсолютную пустоту. Я почувствовала странное, почти сверхъестественное спокойствие.
— Хорошо, — сказала я тихо. Голос звучал ровно, без дрожи. — Твоя мать важнее. Ты праведный сын, исполняющий свой долг. Я принимаю твои правила игры.
Алексей насторожился. Он ожидал слёз, криков, хлопанья дверью. Спокойствие испугало его сильнее.
— Какие… какие правила? — он сглотнул.
— Правила простые, — я медленно подошла к своему чемодану, стоявшему у стены. — С этого момента я не твоя жена в этом отпуске. Не твоя спутница. Не твоя партнёрша. Ты посвятил свой отдых служению своей матери. Что ж, служи.
Я открыла чемодан и начала аккуратно, не торопясь, перекладывать свои вещи из шкафа. Я отложила в сторону всё, что купила для наших романтических ужинов, — лёгкое платье, туфли на каблуке. Они мне больше не понадобятся.
— Что ты делаешь? — его голос стал выше, в нём появилась паника.
— Я турист, который случайно живёт с вами в одном отеле, — продолжала я тем же ледяным тоном. — У меня будет своя программа. Мои завтраки, мои ужины, мои экскурсии. Вы со своей матерью можете наслаждаться вашим «совместным отдыхом» в полном объёме. Без моей токсичной «самостоятельности», которая так вас обоих раздражает.
— Ты с ума сошла! — он попытался взять меня за руку. Я отшатнулась, как от огня.
— Не прикасайся ко мне. Это тоже входит в правила. Наши личные отношения приостановлены на неопределённый срок. Начиная с этого вечера.
Я достала из сумочки телефон и открыла приложение с экскурсиями. Я видела, как он стоит посреди комнаты, растерянный, с опущенными руками. Его уверенность, его жалкие оправдания растаяли, обнажив голый, животный страх — страх потерять контроль над ситуацией, а главное, надо мной. Он привык, что я либо скандалю, либо плачу, либо в конце концов смиряюсь. Я выбрала четвёртый, непредусмотренный им путь — полное эмоциональное отключение.
— Я… я не понимаю, — пробормотал он. — Это что, шантаж? Чтобы я маму…
— Это не шантаж, — перебила я его, глядя в экран телефона. — Это информация к сведению. Я сообщаю тебе о своём решении. Теперь можешь идти к ней. Сообщи, что завтра утром я не приду на ваш общий завтрак. Чтобы не смущала своим присутствием.
Он стоял ещё несколько секунд, затем, не в силах вынести тишины и моего спокойствия, резко развернулся и вышел из номера. Дверь закрылась с глухим щелчком.
Я дополнила сборы, села на кровать и посмотрела на море за окном.
В горле стоял ком, но слёз не было. Была только пустота и странное облегчение. Я сняла оборону. Я перестала бороться. Я отпустила всё.
Поздно вечером, уже лёжа в темноте, я услышала, как ключ поворачивается в замке. Он вошёл на цыпочках. Пахло от него кофе и… её духами.
— Ты спишь? — прошептал он.
Я не ответила, притворившись спящей. Он осторожно лёг на свою половину кровати, не приближаясь. Между нами лежало холодное пространство в полметра — целая пропасть. И я знала, что это не просто пространство между двумя людьми. Это был берег, с которого я уже отплыла.
На следующее утро я проснулась раньше всех. Оделась в простые шорты и майку, тихо выскользнула из номера и пошла завтракать одна. Я выбрала столик в дальнем углу ресторана, у самого окна, и весь завтрак смотрела на море, медленно пью кофе. Это было мучительно, но это была моя версия свободы. План «холодного туриста» работал. Без меня они отлично справлялись — я видела, как Галя Петровна, размахивая руками, что-то вещала Алексею, а он кивал, уныло ковыряя ложкой в тарелке.
День я провела на пляже, в стороне от основных лежаков. Читала книгу, купалась, загорала. Я физически чувствовала, как напряжение понемногу покидает плечи. Но в глубине души копилась горечь. Я видела, как Алексей пытается ловить мой взгляд издалека, но я упорно смотрела в книгу. Он не подходил. Его удерживало что-то — то ли растерянность, то ли обида, то ли мать, сидевшая рядом, как страж.
К вечеру, когда я вернулась в номер, чтобы переодеться, он был там. Сидел на кровати и ждал.
— Мы сегодня… мама хочет сходить в тот итальянский ресторан на территории, — сказал он неуверенно. — Тот, что у лагуны.
— Прекрасно, — ответила я, не оборачиваясь, доставая из шкафа чистое платье.
— Она хочет, чтобы мы все пошли. Вместе. Она говорит… что надо помириться. Что это будет семейный ужин.
Я повернулась и посмотрела на него. В его глазах была слабая, почти детская надежда. Ему, как воздух, нужен был знак, что я смягчаюсь, что кошмар подходит к концу. Возможно, и свекровь, почувствовав мое отдаление, решила сыграть в примирение. Или задумала что-то ещё.
— Галя Петровна лично пригласила? — уточнила я.
— Да. Она очень просила передать. Говорит, забронировала уже столик на восемь вечера.
Я взвесила всё. Отказ означал бы новый виток скандала и подтверждение её версии о моей «несемейности». Согласие… Согласие могло быть ловушкой. Но и возможностью посмотреть, готова ли она хоть на шаг к перемирию. Пусть фальшивому.
— Хорошо, — сказала я. — Я приду.
Он выдохнул с таким облегчением, что мне стало почти его жаль. Он всё ещё верил в сказку.
В восемь мы встретились у входа в ресторан. Галя Петровна была в неожиданно элегантном костюме, с причёской и даже с лёгким макияжем. Она улыбалась неестественно широко.
— Вот и мои любимые, — пропела она, беря Алексея под руку. — Проходите, проходите. Я уже столик выбрала — самый лучший, у воды.
Ресторан и правда был шикарным. Тихое освещение, белоснежные скатерти, доносящийся с кухни запах чеснока и трав. Официант подал меню. Свекровь, не глядя в него, сразу начала заказывать.
— Вино вот это, красное, бутылку. Антипасто на троих. Паста с морепродуктами, мне. Стейк с кровью — сыночку, он любит. А тебе, дочка? — она повернулась ко мне, и в её улыбке мелькнуло что-то хищное.
— Ризотто с грибами, пожалуйста, — сказала я официанту.
— И ещё салат капрезе. И десертное вино потом. И фондю шоколадное к кофе! — закончила она, закрывая меню со щелчком.
Алексей нервно переглянулся со мной. Заказ был явно на астрономическую сумму. Но Галя Петровна сидела с таким видом хозяйки бала, что возражать казалось бестактным. Может, она и правда решила устроить праздник? Глупая, наивная мысль теплилась где-то на дне сознания.
Ужин прошёл на удивление… спокойно. Она рассказывала какие-то старые истории из молодости Алексея, он поддакивал, я молча ела своё ризотто. Вино разлили. Она выпила бокал почти сразу и налила себе ещё. Алексей пил мало — я видела, как он считает сумму в уме. Я не пила вовсе.
Когда подали основное блюдо, она внезапно побледнела и схватилась за лоб.
— Ой, что-то мне… голова закружилась. Наверное, от вина. Или от жары сегодняшней.
— Мам, всё в порядке? — Алексей наклонился к ней.
— Да ничего, ничего… — она сделала вид, что пытается встать, и снова села. — Мне бы просто в номер прилечь. На минутку. Вы доедайте, ради бога! Я быстро.
— Я тебя провожу, — предложил Алексей, отодвигая стул.
— Не надо! Сиди с женой, — она отмахнулась, уже поднимаясь. — Я сама. Это же пять минут ходьбы. Просто голова тяжёлая. Я прилягу — и сразу вернусь к десерту!
Она взяла свою сумочку и, немного пошатываясь, направилась к выходу. Мы смотрели ей вслед.
— Может, всё-таки проводить? — пробормотал Алексей.
— Она сказала не надо, — пожала я плечами, хотя тревожный звоночек уже звенел у меня в висках. Слишком театрально. Слишком вовремя.
Мы доели почти в полном молчании. Прошло двадцать минут. Её не было. Алексей начал нервно поглядывать на часы.
— Позвони ей, — предложила я.
Он набрал номер. Она не брала трубку.
— Наверное, спит, — сказал он неуверенно. — Пойдём? Десерт уже нести скоро будут.
В этот момент на его телефоне вспыхнуло сообщение. Он прочитал, и его лицо стало совершенно бесцветным. Он медленно передал мне телефон.
Сообщение от «МАМА».
«Детки, простите старуху. Мигрень разыгралась дикая. Лежу, таблетку выпила, света не взлюбила. Вы уж сами без меня расплатитесь, ладно? Я вам потом компенсирую. Целую.»
Я подняла глаза и встретила его взгляд. В нём был ужас. Не просто испуг, а вселенский, парализующий ужас человека, которого только что подставили под поезд.
— Нет, — прошептал он. — Этого не может быть.
— Может, — сказала я холодно. — Проверь кошелёк.
Он судорожно полез в карман брюк, вытащил кожаную записную книжку, где хранил основную наличку. Открыл. Там лежала одна стодолларовая купюра и немного мелких лир. Остальное — наши общие деньги на все расходы — оставалось в сейфе в номере. Мы взяли с собой только на ужин.
— Я думал… она же приглашала… — он бормотал, лихорадочно соображая.
— Официанта, — сказала я, чувствуя, как каменею изнутри.
Когда молодой человек в белой рубашке принёс счёт на серебряном подносе, Алексей взял его дрожащей рукой. Цифра внизу заставила его ахнуть. Сумма была чудовищной. Вино, которое она заказала, оказалось коллекционным. Фондю — на золотом листе. И всё это — плюс покрытие столика у воды.
— Здесь ошибка, — голос Алексея сорвался. — Мы не заказывали это вино. Или заказывали, но другое…
— Синьор, всё верно, — вежливо, но твёрдо сказал официант. — Пожилая синьора лично выбирала бутылку из винной карты. Вот её номер.
Он показал в меню. Алексей закрыл глаза.
— У меня… у меня с собой не хватает наличными, — сказал он, и его щёки пылали от стыда. — Можно картой?
— Конечно, синьор.
Он достал нашу общую кредитную карту, которую мы использовали для серьёзных покупок. У неё был лимит. Он провёл картой в терминале. Раздался отказной звук. Лимит был исчерпан предыдущими тратами за тур и покупками в отеле.
Тишина за нашим столиком стала оглушительной. Официант смотрел куда-то в сторону с профессиональным безразличием, но я видела, как на соседних столиках люди начали перешёптываться, бросая на нас косые взгляды.
— У вас есть другая карта, синьор? — спросил официант.
У Алексея не было. У меня была моя личная дебетовая карта, но на ней были только мои личные сбережения, и суммы там не хватило бы и на половину.
Я видела, как мир рушится в его глазах. Рушится его образ себя как мужчины, кормильца, человека, который держит ситуацию под контролем. Его мать одним махом уничтожила всё это.
— Мне… мне нужно позвонить, — выдавил он. — Мне нужно решить вопрос.
Он встал и отошёл к выходу, судорожно набирая номер кого-то из друзей, оставшихся в России. Я слышала обрывки его приглушённого, срывающегося голоса: «Серега, ты спишь? Слушай, тут кошмар… Скинь, пожалуйста, на карту… Да, я верну как приеду… Сумма…».
Я сидела одна за столом, уставленным дорогой посудой с недоеденной едой, под любопытными взглядами чужих людей. Унижение жгло изнутри, но ещё сильнее горела ярость. Холодная, расчётливая ярость. Это был уже не бытовой конфликт. Это была диверсия.
Целенаправленное и жестокое унижение.
Он вернулся через десять минут, ещё более бледный.
— Всё. Перевели. Сейчас оплачу.
Он расплатился, даже не глядя на чек, и кивнул мне: «Пошли».
Мы шли по освещённым дорожкам отеля молча. В его шаге не было ни капли уверенности, он шаркал ногами, как старик. Когда мы поднялись в номер, он не выдержал. Он схватился за спинку стула, костяшки его пальцев побелели.
— За что? — прошептал он в пустоту. — Ну за что она это сделала?
— Потому что может, — тихо ответила я. — Потому что ты всегда позволял. И потому что она ненавидит тот факт, что у тебя есть жизнь вне её. И она только что доказала тебе, что может разрушить её одним щелчком. Дорогим щелчком.
Он резко развернулся и вышел из комнаты. Я знала, куда он идёт. К её номеру. И впервые за всю поездку я не чувствовала страха или тревоги за исход их разговора. Я чувствовала лишь ледяное ожидание развязки. Поезд, наконец, сошёл с рельсов. Оставалось наблюдать за крушением.
Я осталась в номере одна. Тишина после его ухода была оглушительной. Я слышала лишь далёкий шум моря и собственное сердцебиение. Стоя у окна, я видела в отражении своё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с неожиданно твёрдым выражением губ. Ярость уступила место холодной, почти научной ясности. Теперь всё было просто.
Не прошло и десяти минут, как в коридоре раздались приглушённые, но яростные голоса. Сначала низкий, срывающийся баритон Алексея, затем — пронзительный, визгливый ответ его матери. Я не могла разобрать слов, но тон был красноречивее любых фраз. Это был не диалог, это был взрыв.
Голоса стихли так же внезапно, как и начались. Минуту была полная тишина. Потом — резкий, испуганный крик горничной по-турецки, топот ног, приглушённые голоса мужчин.
Мне стало не по себе. Я вышла в коридор. У двери номера Гали Петровны стояли два работника отеля и та самая горничная. Дверь была распахнута.
— Мадам, всё хорошо? — один из мужчин обернулся ко мне, увидев моё испуганное лицо.
— Моя… родственница. Что случилось?
— Синьора плохо себя почувствовала. Мы вызвали доктора.
В этот момент из номера вышел Алексей. Он выглядел совершенно раздавленным. Увидев меня, он лишь бессильно махнул рукой.
— Сердечный приступ, — пробормотал он с горькой, искривлённой улыбкой. — У неё, оказывается, сердечный приступ.
Через несколько минут подошёл врач — пожилой, спокойный турок с чемоданчиком. Он зашёл в номер. Мы ждали в коридоре. Алексей прислонился к стене и закрыл лицо руками. Его плечи слегка вздрагивали.
Через четверть часа врач вышел. На лице его было лёгкое недоумение.
— Синьор, — обратился он к Алексею. — Ваша мама… она здорова. Давление, пульс, ЭКГ — всё в пределах нормы для её возраста. Немного повышенное волнение, не более. Я оставлю успокоительное. Но госпитализация не требуется.
Алексей кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности. Врач ушёл, бросив на нас с ним сочувствующий, всё понимающий взгляд.
Как только дверь закрылась, из глубины номера донёсся новый вопль.
— Умираю! Я умираю, а они врачей нанимают, чтобы заткнуть мне рот! Не хотят слышать правду!
Алексей стиснул зубы. Он шагнул в номер, и я, не выдержав, последовала за ним.
Галя Петровна лежала на кровати в полном облачении — в том же костюме, в котором ушла с ужина, только туфли были сброшены. Одна рука была величественно положена на лоб.
— Уходите! Оставьте меня одну! Я мешаю вашему счастью! Лучше умру здесь, в этой дыре, чем буду обузой!
— Мама, хватит, — голос Алексея дрогнул, но в нём прозвучала незнакомая ранее металлическая нотка. — Доктор сказал, ты здорова. Ты себя прекрасно чувствуешь. Зачем этот спектакль?
— Спектакль?! — она приподнялась на локте, и её глаза сверкнули настоящей, не поддельной ненавистью. — Ты называешь материнские слёзы спектаклем?! Ты… ты совсем от рук отбился! Из-за этой… — её взгляд метнулся в мою сторону, но она не закончила. — Она тебе мозги промыла! Ты на мать родную кричать стал!
— Я не кричал! Я требовал объяснений! Ты понимаешь, в какую ситуацию ты нас поставила?
— Ситуацию?! Я хотела устроить вам праздник! А вы — жлобы! Считаете каждую копейку! Я потом отдала бы!
— Каким потом? Какими деньгами? — его голос наконец сорвался. — Ты знала, что у нас с собой ограниченная сумма! Ты сделала это назло!
При слове «назло» она взвыла по-настоящему. Это был длинный, душераздирающий звук, от которого по спине побежали мурашки.
— Всё! Всё! Слышишь, как он со мной разговаривает?! Он меня ненавидит! Он хочет, чтобы я сдохла!
Она вскочила с кровати и бросилась к балкону. Сердце у меня ушло в пятки.
— Мама! — крикнул Алексей, кидаясь за ней.
Она схватилась за ручку балконной двери, но не открыла её, а повернулась к нам спиной, прижавшись лбом к стеклу.
— Отстаньте! Я выброшусь! Я не могу так жить! Мой собственный сын… из-за посторонней женщины…
Это была чистой воды манипуляция, театр одного актёра, но играла она отчаянно убедительно. Алексей замер в двух шагах от неё, его лицо было искажено страхом и отвращением одновременно. Он был в ловушке. Любое его движение она могла использовать против него.
В этот момент зазвонил его телефон. Он посмотрел на экран и побледнел ещё больше. «ТЁТЯ ЛЮДА». Авторитетнейшая сестра его покойного отца, матриарх всей родни.
Он сглотнул и принял вызов. Даже не успел сказать «алло», как из трубки на всю комнату, хриплым, рваным голосом раздался ор:
— Алешка! Ты что там творишь, а?! Мать родную довёл! Ирина только что звонила, рыдает! Говорит, ты маму в Турции убить решил! Из-за своей-то! Да как ты посмел, сука такая! Я тебя по ушам надеру, больного! На весь род позор! Ты что, забыл, кто ты есть? Кто тебя растил? Кто на ноги ставил? Твоя мамаша! А ты её, старую, выгнать собрался? В чужой стране! Да я тебя самого выгоню из жизни, щенок неблагодарный!
Она не давала ему вставить ни слова. Алексей стоял с телефоном у уха, и я видела, как он буквально уменьшается в размерах, сгибается под этим потоком брани и обвинений. Его бунт, его вспышка ярости длились недолго. Теперь на него давил весь вес семейной системы, весь этот патологический клан, где мать — священная корова, а сын — вечный должник.
Галя Петровна, услышав голос тёти Люды, тут же «нашла силы». Она отошла от балкона и села на кровать, приняв вид мученицы, кротко слушающей свою казнь. Уголки её гут были подёрнуты едва заметной, торжествующей улыбкой.
— Да, тётя Люда… — наконец выдавил Алексей. — Нет, я не… Она не понимает… — Он обречённо замолчал, слушая новый виток проклятий. — Хорошо… Да… Я понял… Прости…
Он опустил руку с телефоном. Разговор был окончен. В комнате снова воцарилась тишина. Он не смотрел ни на меня, ни на мать. Он смотрел в пол, в одну точку, и в его глазах не было ничего. Ни ярости, ни боли. Пустота.
— Ну что, — тихо, но чётко сказала Галя Петровна. — Услышал голос разума? Или тебе ещё родни позвонить?
Алексей ничего не ответил. Он просто развернулся и вышел из номера. На этот раз я не последовала за ним. Я осталась, глядя на свекровь. Она встретила мой взгляд спокойно, даже с вызовом.
— Что, дочка? Не получилось поссорить сына с матерью? — она сказала это сладким, ядовитым шёпотом.
— Вы выиграли этот раунд, — так же тихо ответила я. — Поздравляю.
Я вышла и закрыла дверь. В коридоре никого не было. Алексей ушёл. Я вернулась в наш номер. Он был пуст. Я подошла к своему чемодану, стоявшему у стены с того самого вечера. Я открыла его. Всё моё было аккуратно сложено внутри. Я не стала ничего доставать. Я просто закрыла замки, поставила чемодан вертикально и выкатила его в центр комнаты.
Потом села на кровать и стала ждать. Я знала, что он вернётся. И я знала, что скажу ему.
Он пришёл через полчаса. Запах от него был теперь не кофе, а дешёвым коньяком из мини-бара. Он увидел чемодан. Его глаза медленно поднялись на меня.
— Что это? — он спросил хрипло.
— Я уезжаю, — сказала я. Голос звучал ровно, без колебаний. — Утром пойду к администратору, поменяю билет. Улечу первым же рейсом.
Он качнулся, будто его ударили в грудь.
— Ты… не может быть. Из-за сегодняшнего? Мы же…
— Не из-за сегодняшнего, — перебила я. — Из-за всех вчерашних дней. Из-за завтрашних, которые будут точно такими же.
Ты сделал свой выбор. Ты остался там, в той комнате. Со своей матерью, тётей Людой и всем этим цирком. Я в этом цирке выступать не буду.
— Подожди… — он сделал шаг ко мне, его руки дрожали. — Я всё исправлю. Я поговорю с ней…
— Ты уже говорил. И ты услышал, чем это закончилось. Ты не поговоришь. Ты никогда с ней не заговоришь. Ты можешь только подчиниться. Так подчиняйся. А я — ухожу.
Он смотрел на меня, и в его глазах наконец-то, сквозь алкогольную пелену и привычную покорность, пробился настоящий, животный страх. Не страх перед матерью. Страх потерять меня. Тот самый страх, который я надеялась увидеть неделю назад.
— Нет… — прошептал он. — Ты не можешь. Я не дам тебе уйти. Ты моя жена.
— Я была твоей женой, — поправила я его, вставая. — А теперь я человек, который просто устал. Устал ждать, когда ты станешь взрослым. Устал быть крайней. Устал от этой вечной войны, где ты всегда перебегаешь на сторону противника. Я объявляю белое перемирие. Я сложу оружие и уйду с поля боя. Навсегда.
Я взяла сумку с документами и кошелёк.
— Я пойду в лобби. Переночую на диване. Утром уеду. Прощай, Алексей.
Когда моя рука легла на ручку двери, он выдохнул слово, которое, казалось, вырвало у него из самой глубины души:
— Стой.
Я обернулась. Он стоял, не шевелясь, но в его позе что-то изменилось. Не было больше этой ссутуленной податливости.
— Не уходи, — сказал он. И это была не мольба. Это была констатация. — Не уходи. Давай… давай всё обсудим.
— Обсуждать уже нечего, — ответила я. Но рука с ручки не соскользнула.
— Есть что, — он поднял на меня взгляд, и в его глазах, наконец, появился огонёк. Не надежды. Решимости. — Ты сказала — белое перемирие. А я… я объявляю капитуляцию. Не перед тобой. Перед всем этим. — Он махнул рукой в сторону коридора, где был номер его матери. — Я сдаюсь. Но не так, как ты думаешь.
Он сделал шаг вперёд, и я впервые за много дней не отступила. Мы смотрели друг на друга через весь номер, через чемодан, через нашу разрушенную неделю. И в этой тишине, пахнущей дешёвым коньяком и духами его матери, началось что-то новое. Что-то очень страшное и очень важное.
Слово «капитуляция» повисло в воздухе тяжёлым, непонятным колоколом. Я не двигалась, всё ещё держась за ручку двери. Он стоял посреди комнаты, и его осанка изменилась. Это была не поза победителя, но и не поза жертвы. Скорее — человека, который принял решение и теперь видел перед собой лишь один путь.
— Какую капитуляцию? — спросила я осторожно, не отпуская дверь.
— Сядь, пожалуйста, — он сказал тихо, но в его голосе была несвойственная ему твёрдость. — Просто сядь. И дай мне договорить. Если после этого ты всё равно захочешь уйти — я не буду тебя останавливать. Я сам помогу с билетами.
Что-то в его тоне заставило меня отпустить холодный металл ручки. Я медленно вернулась и села на край кровати, напротив него. Между нами по-прежнему стоял мой чемодан, как баррикада.
— Я всё понял, — начал он. Говорил он медленно, подбирая слова, будто ступая по тонкому льду. — Я понял, что всё это время я не выбирал между тобой и матерью. Я выбирал между войной и… капитуляцией перед ней. И каждый раз выбирал капитуляцию. Потому что это было проще. Потому что с детства меня учили, что её истерики, её слёзы, её «сердечные приступы» — это моя вина. И мой долг — это вину искупать. Любой ценой. Даже ценой тебя.
Он помолчал, глядя в пол, собираясь с мыслями. Потом поднял на меня глаза, и в них я увидела ту самую муку, но теперь она была осознанной, проговорённой.
— Когда ты сказала, что уезжаешь навсегда… Я представил этот «навсегда». Квартиру без тебя. Утро без тебя. Жизнь, в которой по утрам звонит мама, а вечером я прихожу в пустой дом. И этот образ… он оказался страшнее, чем её истерика, чем крик тёти Люды, чем всё что угодно.
Он сделал шаг вперёд, но не для того, чтобы коснуться меня, а как бы сокращая дистанцию для важных слов.
— Так вот. Я капитулирую. Не перед ней. Я капитулирую перед фактом, что дальше так жить нельзя. Что если я сейчас не стану мужем, я перестану им быть вообще. Навсегда.
Я слушала, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.
— Что это значит на практике? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло.
— Это значит, что завтра мы с тобой улетаем вдвоём, как и планировали изначально. Я отменю её билет. Или она летит одна, сегодня, если найдутся места. Это значит, что мы возвращаемся домой, и я ищу психолога. Семейного. И личного. Мне нужно разобраться, почему я позволяю себя ломать. И это значит… — он глубоко вдохнул, — …что я устанавливаю границы. Жёсткие. Сейчас. При тебе.
Он достал из кармана телефон. Его пальцы слегка дрожали, но он твёрдо нажал на контакт «МАМА» и включил громкую связь. Моё сердце ёкнуло. Он сделал это. Он действительно сделал это.
Трубку взяли почти сразу. Видимо, она ждала звонка.
— Ну что, сынок, одумался? — раздался её голос, сладкий и торжествующий.
— Мама, — перебил её Алексей. Его голос был ровным, низким, без привычных ноток извинения. — Я говорю, а ты слушаешь. Мы с женой улетаем завтра утром. Твой билет будет отменён. Администратор отеля поможет тебе подобрать рейс на сегодня или завтра, если ты захочешь остаться. Мы больше не отдыхаем вместе.
На той стороне линии воцарилась мёртвая тишина. Потом раздался шипящий выдох.
— Ты… что сказал?
— Я сказал, что наш совместный отпуск окончен. Он был ошибкой с самого начала. Ты нарушила все наши договорённости, устроила сцену в ресторане и поставила нас в неловкое положение. Это неприемлемо.
— АЛЕКСЕЙ! — её крик был таким пронзительным, что динамик телефона захрипел. — Да как ты смеешь! Я твоя мать! Я тебя рожала! Я…
— Мама, — он снова перебил её, и в его голосе впервые зазвучала не робость, а холод. — Если ты сейчас начнёшь про «рожала» и «сдохну», я положу трубку. И не буду брать её неделю. Я серьёзно.
Она ахнула, будто её ударили. Видимо, такого поворота она не ожидала никогда в жизни.
— Ты… ты мне угрожаешь? Ты своей матери угрожаешь?!
— Я устанавливаю правила, — сказал он, и я увидела, как он сжимает кулак свободной руки, чтобы сохранить спокойствие. — Правила наши с женой. Слушай внимательно. Я буду звонить тебе по воскресеньям. На час. Ты можешь рассказывать о своей жизни, о здоровье. Обсудим что-то необходимое. В гости ты приходишь только по моему личному приглашению и не чаще одного раза в месяц. Без внезапных визитов. Без сюрпризов. Ключ от нашей квартиры ты вернёшь в течение недели после возвращения.
— Не отдам! — взвизгнула она. — Это мой ключ! Я имею право!
— Не имеешь, — спокойно парировал он. — Квартира в ипотеке, платят за неё двое. Ты там не прописана. Это частная собственность. Или ключ, или следующий визит — через полгода. Выбирай.
Он говорил юридически грамотно, чётко. Видимо, эти мысли копились в нём давно, обдумывались в те редкие минуты, когда он позволял себе злиться.
— И последнее, — продолжал он, и его взгляд встретился с моим. — Если я ещё раз услышу от тебя, от Ирины или от кого бы то ни было оскорбление в адрес моей жены, её внешности, её работы или нашего образа жизни — мы не будем общаться месяц. Полный информационный вакуум. Ни звонков, ни сообщений. Ты поняла?
В трубке послышались странные звуки — не рыдания, а скорее хриплое, затруднённое дыхание, будто её перекрывало от ярости и неверия.
— Ты… ты с ней совсем свихнулся… Она тебя загубила… — прошипела она уже почти беззвучно.
— Я сказал всё, мама. Завтра в десять мы выезжаем в аэропорт. Решай по поводу своего билета. Всё. Покойной ночи.
Он нажал на красную кнопку, не дожидаясь ответа. Затем выключил телефон и положил его на тумбочку. В комнате стало очень тихо. Он стоял, глядя в пустоту, и по его лицу текли слёзы. Не истерические, а тихие, уставшие. Слёзы человека, который только что перерезал пуповину, и это было так же больно, как если бы она была из плоти и крови.
Я встала и подошла к нему. Не обняла, просто встала рядом.
— Спасибо, — прошептала я. И это было единственное, что я могла сказать.
Он кивнул, не в силах говорить, и провёл рукой по лицу.
— Это только начало, — сказал он хрипло. — Она не сдастся. Будут звонки от родни, истерики, мнимые болезни. Возможно, даже приедет под окна кричать.
— Я знаю, — ответила я. — Но теперь мы будем отражать атаки вместе.
А не так, что я одна в окопе, а ты — в нейтральной полосе.
Он снова кивнул и наконец поднял на меня глаза.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. — И я должен был сказать это не тогда, когда ты уже собрала чемодан. Я должен был показать это раньше. Я буду исправлять это. Каждый день.
Это не был красивый, отрепетированный спич. Это было сырое, живое признание человека, который наконец увидел пропасть под ногами и сделал шаг назад. Не к матери. Ко мне.
Я обняла его. Он прижался лбом к моему плечу, и его тело содрогнулось от подавленных рыданий. Мы стояли так посреди номера с видом на море, которое так и не стало для нас отдыхом, но стало местом, где что-то умерло, а что-то родилось.
На следующее утро у стойки администратора мы узнали, что Галя Петровна уже уехала в аэропорт на такси, оплатив его сама. Она не стала менять билет, просто улетела тем же рейсом, что был куплен изначально. Никаких прощальных звонков, никаких сообщений. Только ледяное, демонстративное молчание. Это было её оружие, и она пустила его в ход.
Мы летели домой молча, но это молчание было другим. Не враждебным, а уставшим, обдумывающим. Мы держались за руки. Крепко. Будто боялись, что кого-то из нас снова унесёт в сторону чужого выбора.
Когда самолёт коснулся полосы родного аэропорта, Алексей вздохнул и сказал:
— Всё. Приехали. Теперь начинается самое сложное.
Я посмотрела на него и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. Не весёлой, а тёплой, понимающей улыбкой.
— Ничего, — сказала я. — Главное — начать. И лететь в одном направлении. Хоть и не в Турцию.
Он улыбнулся в ответ, устало, но его глаза уже не были пустыми. В них был сложный коктейль из страха, решимости и крошечной, едва теплящейся надежды. Надежды на то, что взрослая жизнь, наконец, начинается. И она будет нашей. А не маминой.
Прошло полгода. Не шесть месяцев безоблачного счастья, нет. Скорее, полгода трудной, кропотливой работы. Как будто после землетрясения нужно было не просто расчистить завалы, а проверить каждую трещину в фундаменте и решить, что ремонтировать, а что строить заново.
Первые недели были адом. Молчание Гали Петровны сменилось шквалом. Звонили все: тётя Люда, дядя Коля, какие-то двоюродные сёстры, о существовании которых я даже не подозревала. Звонки были в одно и то же: «Как ты мог!», «Мать слезами заливается!», «Одумайся!». Алексей брал трубку, спокойно повторял свои условия и клал, если в ответ звучала брань. Через месяц поток иссяк. Сработало правило информационного вакуума.
Она сдала ключ. Не лично, конечно. Передала через Ирину, которая приехала к нам на работу и с театральным вздохом протянула конверт: «Мама так плакала… Вы счастливы?». Алексей просто взял конверт и сказал: «Передай, что спасибо. Воскресенье в шесть, как обычно». И закрыл дверь. Дверь в нашу квартиру. В наш дом.
Мы нашли психолога. Не «бабушку-целительницу», а молодого, строгого мужчину с дипломом и методиками. На первой сессии Алексей, сжимая мою руку, рассказывал про «лучше бы я тебя не рожала» и про долг в сто тысяч. Психолог слушал, кивал и задавал вопросы, от которых у мужа на лбу выступал пот. Вопросы были простые: «А что вы чувствовали?», «А чего хотели на самом деле?», «А почему считаете, что обязаны?». Оказалось, что отвечать на них — самое сложное.
Я тоже ходила. Отдельно. Чтобы разобраться со своей яростью, с обидой и с этим вечным ожиданием подвоха. Чтобы научиться доверять не его словам, а его поступкам.
Однажды, через три месяца, в воскресенье вечером, после их еженедельного часового разговора, Алексей вышел из комнаты бледный.
— Она сказала, что у неё нашли кисту, — произнёс он, и в его глазах мелькнул старый, знакомый страх. — Говорит, нужно дорогое обследование. Намёк был прозрачный.
— И что ты ответил? — спросила я, чувствуя, как сжимается желудок.
— Спросил номер лечащего врача и название клиники. Сказал, что мы перезвоним врачу и обсудим необходимость и варианты. Но что готовы помочь только после официальной консультации специалиста, а не просто перевести деньги.
Это был переломный момент. Не ответить на манипуляцию болезнью — высший пилотаж.
Она, конечно, тут же сказала, что разберётся сама, и киста «рассосалась». Но принцип был усвоен с обеих сторон.
Мы не поехали в новый отпуск. Вместо этого купили два хороших горных велосипеда. Ясные субботние утра стали нашим ритуалом. Мы уезжали в лес, за город, туда, где не ловит связь. Берёзы, запах хвои, усталость в мышцах и полная, абсолютная тишина. Никаких телефонов. Только мы, скрип педалей и дорога впереди. В этих поездках мы снова учились разговаривать. Не о матери. О фильмах, о работе, о глупостях, о планах на новый балкон. О том, чтобы когда-нибудь, лет через пять, возможно, подумать о детях. И о том, какие мы установим для них границы, чтобы они никогда не чувствовали себя должными за сам факт своего рождения.
И вот сейчас, в одну из таких суббот, мы только вернулись домой, разгрузили велики, ещё в потных футболках, как зазвонил телефон. Ирина. Алексей взглянул на экран, и его лицо стало каменным. Он включил громкую связь. Я присела на табурет в прихожей, вытирая шею полотенцем.
— Лёх, ты где? — голос золовки был неестественно высоким, на грани истерики. — Маму забрала скорая! Давление за двести! Это ты во всём виноват! Твои выходки, твоё предательство! Она сгорает от обиды! Ты должен сейчас же приехать в больницу!
Тишина в нашей прихожей стала густой. Я смотрела на Алексея. Он стоял, опёршись о косяк, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя. Я видела, как по его лицу проходят тени старой борьбы: паника, вина, желание бросить всё и бежать спасать. Он дышал медленно и глубоко, как учил его психолог в моменты тревоги.
Потом его взгляд прояснился. Он поднёс телефон ко рту, и его голос прозвучал удивительно спокойно, почти устало.
— Ира, переведи дух. Назови номер больницы, отделение и фамилию лечащего врача. Мы перезвоним и узнаем реальное состояние и чем можем помочь. Приезжать с истериками мы не будем. Это не поможет маме.
— Как это не приедете?! — завизжала она. — Ты совсем тварь бессердечная?! Это мать!
— Именно поэтому я хочу говорить с врачом, а не слушать твои крики, — его голос оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Пришли данные. Всё. Я кладу трубку.
Он нажал на красную кнопку и тут же поставил телефон на беззвучный режим. Потом подошёл ко мне, взял моё запотевшее от волнения лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза.
— Всё в порядке. Мы сейчас позвоним в приёмное отделение, узнаем. Скорее всего, это опять спектакль для давления. Но даже если нет — мы будем действовать рационально, а не бегать по первому щелчку. Хорошо?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. От горла отхлынул ком. Это был не просто поступок. Это был результат полугода ежедневного, мучительного выбора. Выбора в пользу нашей реальности, а не их театра.
Мы позвонили. Оказалось, Галю Петровну действительно привезли с гипертоническим кризом. Но состояние стабильное, она уже в палате, давление сбили. Врач сказал, что серьёзной угрозы нет, но наблюдение нужно. Алексей спокойно поблагодарил, уточнил номер палаты и сказал, что навестит её завтра, в отведённые для посетителей часы.
Он положил телефон и обернулся ко мне.
— Ну что, — сказал он с лёгкой, уставшей улыбкой. — Главное, что у неё всё хорошо. А теперь… ты не против, если мы всё-таки смоем с себя эту дорожную пыль и я приготовлю тот самый пастуший пирог? Как договаривались утром?
В его глазах не было ни злорадства, ни чёрствости. Была лишь глубокая, взрослая усталость и твёрдое знание правил — своих правил. Правил нашего дома.
— Да, — выдохнула я, и моя улыбка стала шире, настоящей. — Очень хочу.
Пока он возился на кухне, я подошла к окну. Была ранняя осень. Небо над городом было чистым, высоким, синим-синим. Таким же синим, как море, которое мы так и не увидели в тот отпуск. Но я почему-то не чувствовала потери. Потому что мы купили велосипеды. Потому что у нас были тихие субботы в лесу. Потому что в нашей квартире пахло сейчас не скандалом и чужими духами, а чесноком, тимьяном и домашней выпечкой.
Жизнь, настоящая, наша жизнь, с трещинами и починками, но наша — она была здесь. Она не была идеальной. Она была просто жизнью. Которая, наконец, принадлежала нам.
И этот вкус свободы и покоя был слаще любого коктейля с зонтиком у самого синего в мире моря.