Нужно обладать изрядной долей профессионального скепсиса, чтобы не принимать жалобы пациентов за чистую монету, ибо человеческая психика — это механизм, виртуозно создающий иллюзии ради выживания. Острое переживание стыда, с которым люди регулярно приходят в терапию, зачастую является вовсе не стыдом, а ловкой подменой, маскарадом, скрывающим куда более витальные и, разумеется, запретные эмоции.
В клинической практике мы наблюдаем это с удручающим постоянством: то, что клиент называет стыдом, на поверку оказывается вытесненной агрессией, которую цензура сознания просто не пропускает наружу.
Рассмотрим весьма показательный случай пациентки, назовем её Еленой. Молодая женщина, сделавшая неплохую карьеру, обратилась с жалобой на мучительные приступы стыда, сопровождающиеся стойкой эритемой — проще говоря, она заливалась краской на совещаниях.
Проблема, что характерно, манифестировала сразу после повышения. Больше ответственности, больше отчетов перед начальством и, как следствие, парализующий страх ошибки. Елена описывала это состояние как ужас перед разоблачением: страшно быть «плохой», виноватой, разочаровать кого-то сверху. Однако, когда мы, отбросив интеллектуализации, обратились к методам эмоционально-образной терапии, картина изменилась радикально. На просьбу визуализировать свой стыд Елена выдала образ огромного, яростно полыхающего костра.
Здесь, безусловно, стоит сделать паузу и отметить важный нюанс: на языке бессознательного огонь практически никогда не символизирует стыд. Огонь — это гнев. Ярость. Агрессия. Получается прелюбопытная коллизия: Елене стыдно не за то, что она некомпетентна, а за то, что она смеет злиться.
В ее родительской семье, как это часто бывает у невротиков, существовало жесткое табу на выражение злости. Злиться — значит быть «плохой девочкой». А вот стыдиться — это социально одобряемое поведение, признак совести.
Родители поощряли стыд, регулярно напоминая дочери, что ей «должно быть стыдно» за проступки, но накладывали вето на любую попытку защитить себя через гнев.
Следовательно, когда начальник несправедливо отчитывает Елену, ее психика реагирует адекватно — вспышкой ярости. Но внутренний цензор тут же блокирует этот аффект и подменяет его на безопасный и привычный стыд. Краснота лица в данном случае — это не краска смущения, а буквально физиологическое проявление подавленного жара ярости.
В ходе сессии мы позволили этому образу заговорить. Я предложил Елене разрешить огню выразить все, что он скрывает, и пообещать не наказывать его за это. Результат был предсказуем для специалиста, но шокирующим для пациента: огонь трансформировался в красное торнадо, сметающее все на своем пути.
Это и есть тот самый невыраженный гнев, который годами томился в бессознательном. Спустя несколько минут, когда аффект был отреагирован, пламя уменьшилось, и мы применили технику принятия, предложив Елене мысленно погладить этот огонь. Образ снова трансформировался, на этот раз — в маленькую девочку, точную копию самой Елены в детстве.
И вот тут вскрылся корень невроза. Девочка, получив разрешение на существование, задала обезоруживающий вопрос: «А можно быть дурой?». Оказывается, родительская директива звучала как «не будь дурой, не позорь нас».
Страх совершить ошибку и выглядеть глупо был инсталлирован в психику как способ избежать родительского отвержения. Разрешение, данное внутренней девочке быть какой угодно — даже глупой, даже нелепой, — произвело мгновенный эффект. Напряжение спало.
При следующей встрече Елена констатировала, что многолетняя проблема с покраснением исчезла. Когда начальник вновь повысил голос, она почувствовала не привычный стыд, а лишь легкое, быстро проходящее волнение. Механизм сломался, потому что исчезла необходимость маскировать гнев стыдом. Мы просто вернули эмоциям их подлинные имена.