Артём зашёл на её страницу и увидел то, чего не хотел и не ожидал. После всех громких слов, обещаний и клятв, выстраданных в окопах, он увидел её с другим мужчиной. С мужем. Он пересматривал фото за фото, видео за видео. Перед его глазами стояла счастливая, цельная картина семьи — прогулки, улыбки, совместные ужины. А в голове гудела, как набат, одна мысль: тебя предали. В очередной раз. Тобой играли. Ты — дурак, который поверил, и тобой воспользовались.
Один вопрос сверлил мозг: зачем? Зачем она так с ним? Он заслужил этого, выживая ради неё? Зачем врать, что любишь, когда в цифровом мире твой альбом кричит о любви к другому?
Честно, он испытывал злость, ненависть, обиду — всё сразу, клокочущей адской смесью. Она не отвечала, потому что спала. А он думал: а не спит ли она сейчас с мужем? А не ложь ли всё это, от первого до последнего слова? Он смотрел на даты и понимал с леденящей ясностью: в июле она выкладывала фото вместе с мужем. А значит, пока он вгрызался в землю под тем тополем в Тёткино, пытаясь заглушить страх мыслями о ней, она… жила своей обычной жизнью. Весь его подвиг выживания, вся его надежда — оказались встроены в её рутинную, двойную реальность как неудобный, но увлекательный эпизод.
Уснуть он не мог. Чтобы выключиться, он совершил акт ритуального самоуничтожения: удалил всё, все напоминания о ней, написал холодное «мы расстаёмся». Затем выпил пачку нейролептиков, выписанных для подавления призраков войны, и провалился в тяжёлый, химический сон.
С утра она позвонила. Начался разговор, во время которого его телефон, символ этой токсичной связи, описал дугу и разбился о стену. Он каялся. Он хотел ей отомстить, заставить её почувствовать всю боль отобранной надежды, ту пустоту, что теперь зияла на месте его будущего. Он не оправдывался. Его демоны, взлелеянные в окопах — эгоизм выжившего, ярость обманутого — вырвались наружу и жаждали не справедливости, а крови.
Она уверила и успокоила его. Объяснила, что всё кончено, что это муж просил оставить фото — их семью спонсировали его родственники, и он боялся лишиться денег. Когда она удалила фотографии, Артём, истосковавшийся по любому алиби для своей веры, успокоился. Но зерно недоверия, мелкое и чёрное, было посеяно в самой глубине. Он просил лишь одного — правды. Какой бы горькой она ни была. Он верил, что сможет её принять, переварить, сделать частью своей новой, израненной реальности.
Но нет.
Как это вышло, он не помнил. Возможно, в нём заговорила казачья удаль, смешанная с солдатским упрямством — не отступать. Он настоял, что в отпуск приедет к ней, в Тюмень. Снова перелёт. Чем ближе самолёт был к земле, тем навязчивее мысли: «Это всё ложь». Внутри ещё теплился огонёк надежды, что всё наладится, но его заволакивала чёрным дымом другая, более сильная мысль: «Меня обманули. Снова».
В голове всплыл вопрос из тестов у армейских психологов: «Заслуживает ли обмана тот, кто позволяет себя обманывать?» Тогда он, наивный, ответил «да». Теперь этот вопрос стал навязчивой мантрой, бивший по вискам. Его мысли выплескивались в дёрганье ноги, как у ребенка, которому не терпится получить свой подарок. Для него подарком была определенность. Но, видимо, он не получит в этом году он слишком плохо себя вёл. Он пытался уснуть, запрокинув голову на кресло. Он закрыл глаза, но, словно видя страшный сон, чувствовал, как его глаза метались под веками, представляя одну страшную картину за другой. Чтобы не сойти с ума в кресле самолёта, он попытался применить стоическую методику заземления из «Наедине с собой» Марка Аврелия. «Я жив. Я дышу. Конечности на месте. Ничего фатального прямо сейчас не происходит». Это помогло. На время. Он смог успокоиться, отгородившись от эмоций стеной римского стоицизма.
Но стоицизм разбился о тюменский асфальт. Летний город встретил его холодным, мрачным дыханием. Чувство, что он здесь чужой, что его никто не ждёт, было физическим, как удар под дых.
Стало ясно, что с родителями знакомства не будет. Она предложила ему пожить у неё. Это предложение повергло его в ужас. «Меня нет. И вот он, Иван, приходит к сыну и видит незнакомого мужчину с его женой. Женой, которую он считает своей». Артём рисовал в голове возможные ракурсы: от тихого ухода до вспышки насилия. Он не испытывал к Ивану ненависти. Тот был такой же жертвой обстоятельств, таким же «Иваном», каким мог стать и он сам. Как муж и отец, Иван имел право на свой гнев. Больше всего в этом безумном предложении его поражала холодная безрассудность Алисы. Неужели она не представляла себя на его месте? Этот вопрос повис в воздухе, без ответа, обнажая пропасть в их восприятии мира.
Он снял квартиру на три дня. Снова Воробьёвы горы. Снова съёмная квартира. Лето, но холодное, будто холод был не погодой, а свойством этой земли, этой жизни.
Они встретились. Отдохнули. И снова — серьёзный разговор. Знакомства с родителями не будет, она боится говорить отчиму пока не решит вопрос с мужем. Уехать с Мишей — нельзя, Иван запретил. Планы на совместный отпуск, которые он, как архитектор, выстраивал в своём воображении все эти месяцы, сгорали у него на глазах. Потеря контроля — самое страшное для солдата, только-только вернувшегося с поля боя, — выводила его из равновесия. Карточный домик его надежд рушился с тихим шелестом, и он не мог ничего поделать. Артём понимал, что человек чаще всего страдает от своих ожиданий, а не от ситуаций. Раньше он часто повторял фразу: «Готовься к худшему, лучшее произойдёт и без тебя». Кто-то скажет, что это пессимистичный настрой, но тогда ему было легче справиться с разочарованием, которое сопровождало его жизнь. И вот, поверив в чудо, чудо не произошло. Но вина ли Алисы в этом? Или ожидание счастливого конца, который разбился о суровость человеческой сущности, даёт такое эхо в душе?
Всё усугубилось после секса. Она пошла в душ, он лежал, и в голову, как осколок, вонзилась мысль: «попросить показать переписку с мужем». Она вышла, легла на ещё не остывшую кровать они лежали как соседи и тогда глядя в потолок выпалил своё требование.
— Нет, — был её ответ.
— Значит, ты выбираешь скрыть переписку, а не наши отношения, — заключил он, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Получается, всё так, — тихо сказала она.
Он слышал фразу «Не задавай вопросы, на которые не хочешь знать ответов», но лишь сейчас прочувствовал её лезвие на собственной шкуре. Начался скандал. Ему нужны были ответы, воздух, факты. В голове крутилось: «Значит, она с ним спала всё это время». Она не отрицала, не доказывала, лишь твердила наивно-детское: «Если ты увидишь, как он мне в переписке описывает наш секс, ты взбесишься, а я этого не хочу». Эта детская формулировка резала слух. Он прожил не один день и понимал: дело не в похабных сообщениях. Дело в том, что связь сохранялась. Но он отчаянно хотел верить в её версию, потому что альтернатива — разорвать всё здесь и сейчас — была невыносима. Чувства уже стали его плотью и кровью.
— Тогда мы расстаёмся, — сказал он, пытаясь вырвать эту плоть из себя.
Они молча лежали около 5 минут. А потом приподнявшись она встала и молча начала собираться. Он смотрел на эту картину и в голове одно сплошное недоумение, а как же те компромиссы? Как же разговоры? Он вспоминал сколько раз шёл против себя против своей сущности чтобы поговорить, выяснить, решить неужели та красивая пьеса так иронично тихо закончится. Подумал он. Это его взбесило. Резко вскочил с кровати приблизился к ней и отдёрнул её за руку, чтобы остановить. Посмотрел в лицо и увидел чистый, животный страх. В этот момент ему стало невыносимо стыдно. Он увидел себя со стороны: измождённый, нервный монстр, причиняющий боль хрупкой женщине. Он стал тем, от чего бежал с войны — источником страха и насилия.
— Сядь, давай разговаривать, — прохрипел он. В голове меркантильная мысль: до вылета ещё два дня. Быть одному в этом городе будет невыносимо. Пусть хоть это время будет заполнено хоть чем-то, даже сексом без чувств. Он считал это равносильно той болью что он ощутил находясь в этом городе. Пользоваться так же как пользовались им.
Он усадил её за стол. Она безропотно повиновалась, возможно, из-за чувства страха. Им пришлось быть вместе, как в самых отбитых тарантиновских фильмах. Возможно, призирая друг друга, в тот момент они сидели напротив друг друга.. Он пил рюмку за рюмкой. Она сидела напротив, застывшая, в глазах — застывший ужас. Его охватила жгучая ярость. Как дикий зверь, загнанный в угол, он метал в неё обвинения, жёсткие, ранящие фразы.
— А может, я бы увидел в переписке, как он рассказывает, как недавно шикарно трахал тебя? — произнёс Артём, не скрывая злости.
— Я сказала как есть, и вообще какая сейчас уже разница? Мы расстались! — пытаясь держать себя в руках, произнесла Алиса.
— Ты права, — сказал Артём от горечи, в которую загнал себя сам, выпив рюмку виски.
Его выводило из себя то, что он не слышал хоть малейшего желания объясниться. Вместо этого он видел полнейшее смирение с исходом ситуации. Так же…
На её глазах выступили слёзы. И в этот момент к нему начал возвращаться рассудок. Он увидел со стороны творимый им ад.
И в нём что-то переключилось. «Артём, что ты творишь? Перед тобой твой воробушек сидит, плачет и трясётся от страха. А ты бы поступил иначе? Ты бы, находясь в страхе и одиночестве с ребёнком, не искал опоры в том, кто рядом? Ей, пока ты был в аду, некому было подойти и обнять». Он начал её понимать. Оправдывать. Он сам согласился участвовать в этой лжи, а теперь выставлял счёт. Но дело, понял он, было не в физической измене. Дело было в Правде. В том единственном условии, на котором он соглашался строить их песчаный замок. И с этой минуты стены замка начали осыпаться под напором надвигающейся бури.
Он говорил, что понял: любовь — это «прощение и принятие». Что он понимает, почему она так поступила. Что он просто хочет правды, примет любую и простит. Здравый смысл кричал бы: «Дурак! Гордость!» Но он понял другое: любовь — это не про гордость. Любовь — это про уважение. Он уважал её за те шаги, что она сделала ради него. Он видел в её поступках не предательство, а саботаж её внутреннего «надзирателя». И эта мысль стала для него спасительной. Он решил назло этому надзирателю доказать, что она достойна любви и счастья.
Но путь, как он понимал, будет ещё сложнее. Ко всем проблемам прибавилось его тотальное отсутствие доверия, выжженная пустота на месте прежней веры.
Осознавая всю плачевность ситации и понимая что отношения уже обречены пытаясь дать шанс и простить. Он сказал ей как есть:
— Я больше не могу тебе доверять. Мы можем попытаться сохранить отношения, но это будет колоссальный труд. С этого момента нужно будет тебе признать, что доверие придётся заслуживать после того пласта лжи.
— Тогда ты готова? — спросил он.
— Да, — ответила она.
И он снова поверил.
________________________________________
На следующее утро они выяснили, что Иван так и не подал заявление в суд, видимо, всё ещё надеясь, что Алиса «одумается». Тогда она решила пойти сама.
— Я сама схожу в суд, — сказала она, и в её голосе прозвучала решимость, которую он так хотел слышать.
— Хорошо, — ответил Артём. Он вызвал такси. Они стояли у подъезда на Воробьёвых горах, Миша был у её мамы. Алиса села в машину и, уже захлопывая дверь, вдруг спросила, глядя на него полными сомнения глазами:
— Ты со мной?
Он не планировал ехать. Зачем? Это её территория, её прошлое. Но в её взгляде была такая незащищённость, такая просьба о поддержке, что он не смог отказать.
— Да, — сказал он и сел рядом.
Они ехали молча. Напряжение от Алисы исходило почти осязаемыми волнами. Она сидела, сжавшись, и тряслась, как школьник, прячущий двойку от родителей. Такси остановилось у её дома. Они вышли и пошли не через парадный, а по другой, тёмной лестнице, чтобы консьерж не видел их вместе. Поднимаясь, Артём чувствовал, как с каждым шагом его охватывает холодное, аналитическое любопытство. Что она так отчаянно скрывает? Какая правда ждёт его за этой дверью?
На площадке между этажами она резко остановилась.
— Давай ты тут подождёшь, — проговорила она, не оборачиваясь. — Я зайду, кое-что… уберу, и ты зайдёшь.
Эти слова стали последней каплей. Он шагнул вперёд, сократив дистанцию до минимума.
— Нет, — его голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что она вздрогнула. — Я зайду вместе с тобой. Там же ничего такого нет, правда?
Она обернулась. В её глазах был тот самый страх, смешанный с виной, который он научился безошибочно распознавать за все эти месяцы.
— Тебе это не понравится, — прошептала она.
— Я знаю, — ответил он, глядя на неё прямо. — Но я хочу правды. Всей правды.
Они зашли. И он увидел.
Он увидел их мир. Фотографии счастливой семьи. Везде. На стенах, на полках, на холодильнике. Он ходил по квартире, как по музею чужого, благополучного прошлого, и его мысли кричали внутри: «Интересная картинка. "Вместе навсегда"». Огромная картина на всю стену, где они вдвоём с Иваном, смотрела на него, как обвинение. В груди не было уже злобы — только ледяное, всепоглощающее разочарование и щемящая мысль: «А может, я ошибся? Это была счастливая семья, которую разрушил я?» Народная мудрость «на чужом несчастье счастья не построишь» зазвучала в его сознании не как поговорка, а как приговор, вынесенный ему самой жизнью.
Он ходил и искал глазами хоть одно доказательство, что Иван живёт здесь сейчас — мужскую бритву в ванной, его одежду в шкафу. Но находил только прошлое, аккуратно развешанное и расставленное по полкам. И самое горькое, самое унизительное открытие ждало его на стене в гостиной. Там висела нить с прищепками, а на них — весёлые фото-полароиды. Точно такую же, с такими же прищепками, она сделала у него в Дагестане. Тогда это казалось милым жестом, построением общего мира, знаком начала. Сейчас он видел в этом жутковатый перенос шаблона, доказательство вторичности. Что бы он ни строил, как бы ни бился, она бессознательно воспроизводила формы и ритуалы своего старого мира. Их отношения для неё были не уникальным творением, а копией, калькой с прежней жизни.
Он остановился напротив холодильника. На нём висели фотографии с их медового месяца. Те самые фотографии, которые она когда-то, в самом начале, отправила ему в их личные переписки. Теперь он понимал этот жест иначе. Это был не акт доверия, а символический перенос. Когда ты думаешь, что ваши отношения — что-то уникальное, ты снова и снова находишь подтверждения тому, что просто твоя очередь подошла увидеть эти фотографии. На снимках она была молодой, сияющей. А была ли она счастлива по-настоящему? Или это была просто ещё одна, самая главная маска — маска «счастливой жены»?
Она, поникшая, наблюдала за его молчаливым шествием по квартире, не в силах вымолвить ни слова. Потом, когда он закончил свой осмотр и повернулся к ней, она выдавила:
— Уходи. Пожалуйста, оставь меня одну.
И он ушёл. Она выгнала его. Для него, человека с казачьим кодексом чести, для которого гостеприимство было священно, это стало последним, окончательным унижением. Никогда не попрекать за кров и хлеб — а она его выгнала.
________________________________________
Он шёл по Тюмени, не чувствуя под ногами асфальта. Сначала его душила злоба, слепая и ярая. Он жаждал встречи с Иваном, хотел выплеснуть всю накопленную боль в физическом столкновении, превратить душевную муку в простую, понятную драку. Потом гнев сменила тотальная усталость, тяжелее любого бронежилета. Он сел на скамейку на набережной и просто смотрел на воду, на проплывающие облака, пытаясь понять, что делать дальше.
Его вывела из ступора сцена охоты. Худой, измождённый уличный кот притаился, готовясь к прыжку на стаю воробьёв, клевавших семечки. Мгновение абсолютной концентрации — и птицы разлетелись. Кот почти зацепил одного маленького воробушка, но тот юрким, отчаянным движением вырвался и улетел. И тогда кот не отчаялся. Он не убежал с опущенным хвостом. Он сел, вылизал лапу, привёл в порядок шерсть и с тем же сосредоточенным спокойствием начал охоту заново.
«Так похоже на нас, — подумал Артём, и впервые за этот день в его душе что-то дрогнуло, кроме боли. — Я — этот голодный, израненный кот. Она — воробушек. Каждый раз я почти цепляю её, почти чувствую, что сейчас она будет моей, но она вырывается и улетает. Не потому что хочет, а потому что „надо“. Потому что её, как и того воробья, держит инстинкт выживания в чужом, опасном мире».
И тогда он подумал: надо сделать передышку. Как тот дворовый кот.Вылизать раны, привести себя в порядок, успокоить бешеный ритм сердца… и начать охоту снова. Его дар и его проклятие — упрямство — в этот момент сказали своё веское слово: «Не сдавайся».
Он пришёл в снятую квартиру и ждал. Просто ждал, не зная, чего.
________________________________________
Они всё-таки связались. Она приехала к нему, и они снова разговаривали. Она спрашивала, почему он так не любит Тюмень? Потому что этот город был для него не точкой на карте, а физическим воплощением всей лжи, всей боли, всей утраченной надежды. Единственное, что связывало его с этим местом, — это она. И эта связь теперь была подобна раскалённой игле, вогнанной в самое сердце.
Он не помнил деталей того разговора. Помнил только её слова, сказанные с такой лёгкостью, будто речь шла о забытых на столе ключах:
— Я просто забыла всё убрать.
И он, измученный, истосковавшийся по хоть какому-то оправданию, по хоть малейшей возможности поверить, снова поверил.
________________________________________
На следующий день он должен был улетать, но страстно хотел провести время с Мишей. Она говорила, что приедет с ним к нему в Краснодар. Но он уже не верил в её обещания — слишком часто они разбивались о суровую реальность. Он внутренне готовился провести отпуск в полном одиночестве.
С утра они собрались и поехали за Мишей к её родителям. Артём остался ждать в такси на улице. И вот он вышел — смешной, серьёзный «мужчинка» с собственным горшком в руках. Артём взял его на руки, они обнялись, и что-то в его душе, замёрзшее и окаменевшее, дрогнуло и потеплело.
Весь день, который они провели втроём, стал для Артёма глотком чистого, простого воздуха. Он подарил Мише танк, привезённый из Дагестана. Они дурачились, носились по детской площадке. Артём наблюдал, как мальчик, смелый и любознательный, исследует мир, и его сердце сжималось от нежности и… от странного чувства ответственности. Он заметил, что Миша не слишком заботится о маме, не делится с ней автоматически. И в Артёме заговорил не просто влюблённый мужчина, а носитель принципа. Принципа, который гласил: «Сила не в том, чтобы слабого сломить, а в том, чтобы сделать сильным слабого. И учить этому нужно с детства». В этом маленьком, доверчивом мальчике он вдруг увидел не просто ребёнка возлюбленной, а свою миссию, новый, чистый смысл, ради которого, возможно, стоило бороться.
Когда пришло время прощаться и приехал «бабалкар», Артём присел на корточки перед Мишей.
— Защищай маму, — тихо сказал он.
— Хорошо, — так же серьёзно ответил мальчик, обнял его и поцеловал в щёку. Эта маленькая, искренняя нежность стала для Артёма лучшим бальзамом за все дни мучений.
________________________________________
Вернувшись в Краснодар, он бросился в водоворот бешеной активности: тренировки, конный спорт, встречи с друзьями, фотосессии. И алкоголь. Много алкоголя. Он пытался заглушить тишину, в которой звучали голоса его демонов. Он не мог ни с кем поделиться своей болью — ему казалось, что Алисе и так тяжелее. Он бежал от своих мыслей, зная, что в тишине они его уничтожат.
Именно тогда в его жизнь вернулась Лера. И здесь его настиг главный экзистенциальный парадокс. Алиса требовала от него верности говоря что если я буду спать с другими значит не люблю, как смешно это звучит от женщины которая находится в браке и не может развестись из зп единственной причины « я не могу решиться» . Сам же он, считал себя вправе утолять физические желания на стороне. В нём уживались, не смешиваясь, две противоположные сущности: платоническая, жертвенная, почти святая любовь к одной и циничное, почти потребительское использование другой. Его принципы, выстроенные за годы жизни и закалённые на войне, рассыпались, обнажая пугающую экзистенциальную пустоту. Кто он? Рыцарь, спасающий даму сердца, или лицемер, оправдывающий свою слабость? Спасатель, несущий свет, или тот, кто сам тонет и тянет за собой других?
________________________________________
В середине августа случился окончательный перелом. Они созвонились, и он, настроенный как камертон, сразу уловил фальшь в её голосе. Допытываясь, он вытянул из неё признание, которое стало для него лезвием гильотины:
— Не знаю, люблю ли я тебя.
Ему показалось, что за этим стоит что-то, случившееся с мужем там, в Тюмени. Не важно что — разговор, поцелуй, что-то, что для её системы координат не считалось изменой. Для него же это было концом. Единственное, за что он ещё цеплялся, последний якорь в этом бушующем море, — это уверенность в её любви. Без неё рушилось всё.
Она просила времени подумать.
— Нет, — сказал он, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. — С меня хватит.
Он снова ощутил себя товаром на полке. Рядом на той же полке стоял Иван. А она — нерешительный покупатель, который не может сделать выбор между двумя совершенно разными вещами. Желание что-то доказать, победить, спасти сменилось уставшей, измученной жаждой просто получить решение. Любое.
В ту ночь он напился в баре. Познакомился там с миловидной, умной брюнеткой. Они говорили о высоком, делились стихами, смеялись. Он поцеловал её. Эта мимолётная встреча дала ему призрачную, но такую необходимую надежду на иной исход, на то, что его жизнь и его сердце не навсегда прикованы к этому болезненному, разрушительному круговороту.
Наутро, гуляя по городу в состоянии тягостного, почти мирного принятия конца, он получил её звонок. Они помирились. Снова признались в любви. Он предложил ей приехать. Она согласилась «в принципе», но точный ответ отложила на 24-е число. Ответа, как он и предполагал, не последовало.
А потом она начала пропадать. На полдня. Объяснения были туманны, голос — отстранённым. На второй день такого общения его внутренний детектор, отточенный на войне для выживания, сработал безошибочно.
— Муж сейчас с тобой? — спросил он прямо, без предисловий.
— Да, — последовал тихий, почти беззвучный ответ.
— Почему я не в курсе?
— Ему негде жить. Он попросился на неделю пожить с нами.
Он был вымотан до предела. Каждый раз она находила способ разочаровать его глубже, ударить больнее. Но вера в чистую любовь и надежда, та самая, что согревала его в промёрзшем окопе, продолжали шептать из самых потаённых уголков души: «Потерпи. Всё закончится. Она справится. Надежда уже была не лекарством, а ядом, который снова и снова заставлял героя попирать свои принципы, выживая в отношениях. Его железное правило о взаимности рушилось с каждым его действием. Артём часто приводил в пример 20 шагов: он готов сделать десять навстречу, но не больше. А в этих отношениях он сделал уже девятнадцать и до сих пор ждал, пока она сделает этот один злосчастный шаг. Их общение превратилось в бесконечный судебный процесс. Он — яростный прокурор, бросающий обвинение за обвинением. Она — умелый адвокат, предоставляющий алиби, доказательства, смягчающие обстоятельства. И он раз за разом проигрывал процессы, потому что судьёй в этом внутреннем трибунале были его же собственная, непобедимая надежда и слепая любовь.
________________________________________
Однако были и «доказательства прогресса», за которые он хватался, как утопающий за соломинку. Она сама, без его напоминаний, записалась на курсы макияжа. Для неё, запертой в клетке долга, это был титанический, революционный шаг. Он гордился. Его чувства странным образом мутировали: из страстных, всепоглощающих они всё больше превращались в тренерские, почти отцовские. Он вложил в неё столько сил, столько веры, столько анализа, что теперь жаждал увидеть результат, как тренер — победу своего трудного, но талантливого ученика.
Но следующим этапом было её возвращение на службу. Он понимал — это ошибка, шаг назад в клетку, добровольное возвращение к тюремщику. Единственное, что ей там нравилось, — внимание и общение, то есть подпитка её внутреннего «надзирателя» внешним одобрением, мужскими взглядами. Он молчал. Она должна была пройти это сама.
И тут проснулись его самые тяжёлые триггеры. Вид её в форме вызывал у него немую, животную ярость. Эта форма стала для него не символом долга, а символом порочности, доступности, флирта в курилках, измен и пошлых шуток. Он видел не свою Алису, а собирательный, карикатурный образ «девушки в форме» со всеми её стереотипными мотивами. Даже если она хранила верность, ноша была непосильной: тяжёлая работа, маленький ребёнок, затяжной развод, его собственная ранящая ревность и недоверие.
И вместе с этим к нему пришло окончательное осознание собственного бессилия. Он был как выжатый до последней капли лимон. Его эмоциональные ресурсы, и без того истощённые войной, были полностью исчерпаны её нескончаемыми драмами. Он понял, что его компетенции не хватит. Страшась, что психолог может признать их отношения токсичными и разрушить последнее, за что он держался, он всё же помог ей его найти. Она пошла. Это стало очередным пунктом в списке «доказательств» её работы над собой. Он цеплялся за эти пункты, как за обломки корабля после крушения.
________________________________________
Скоро предстоял его выход на работу. Он чувствовал себя, как воин на известной картине: на коленях, опираясь на меч, со спиной, утыканной десятками стрел. Возвращение Алисы на службу стало последней, самой длинной стрелой. Постоянное чувство конкуренции с призраком мужа, тотальное недоверие, необходимость держать всё под контролем — всё это бушевало в нём, не давая покоя. Она старалась успокоить, доказывала, звонила по видео из пустой, как она утверждала, квартиры.
Но его состояние неумолимо катилось в пропасть. На дежурствах его настроение метались между истерической, неестественной активностью и суицидальным, чёрным ступором, который мог длиться по 8-9 часов. Он начал видеть чёткую, ужасающую закономерность: он в депрессии -> она звонит со своей проблемой -> он, оживая, мобилизуется и решает её -> она, получив помощь, облегчённо прощается -> он снова проваливается в пустоту, ещё более глубокую, чем прежде. Бесконечный, исчерпывающий цикл использования.
Он устал. Он понял, что его психическое состояние не должно так тотально зависеть ни от кого. «Ничто не вечно под луной», — твердил он себе. Алиса могла в любой момент исчезнуть из его жизни. Ему нужен был контроль. Он ввёл жёсткие, почти армейские ограничения на общение. Она, к его удивлению, согласилась. Стало чуть легче. Но этого было мало. Нужен был кардинальный пересмотр всего. Он начал принимать успокоительные и, наконец, нашёл в себе силы записаться к психологу.
Работа с психологом принесла первое понимание: ПТСР и сильнейшее эмоциональное выгорание. Его мозг, травмированный войной, проводил чудовищные, но для него логичные параллели. Обман Алисы = предательство на передовой = неминуемая смерть. Её уходы в молчание = затишье перед сокрушительным артобстрелом. Он жил в состоянии перманентной боевой готовности, но не на позиции, а в своей же мирной квартире, в своей же разрушающейся любви В разговоре с психологом к нему вернулось понимание. Понимание того, что он, как отчаянный верующий, избрал свою икону, свой смысл. В ней, в Алисе. Он готов был на любые оправдания её действий, приводил в противовес её мелкие шажки. Но на одной сессии психолог, понимая корень его проблемы, задала ему один вопрос:
— Вы считаете, что она вас любит?
— Да, — ответил с непоколебимой твёрдостью Артём.
— А скажите, что она сделала для того, чтобы вы были вместе? — со спокойствием в голосе спросила психолог.
Он начал перечислять её действия, которые она совершила, чтобы стать сильнее, чтобы бороться со своими демонами. Перечисляя эти мелкие шажки, герой невольно стал задумываться: насколько они на самом деле мелкие? Он готов был в любое время прилететь через всю страну ради пары часов вместе, создал все условия для их общего будущего. А она… пошла к психологу и записалась на курсы макияжа.
— Не равносильно, вам не кажется? — уточнила психолог. — Я скажу вам одну истину. У людей бывают самые разные сложные жизненные ситуации. Но существует одна непоколебимая формула любви: «Где есть любовь — там нет страха». Вы очень часто говорили, как она боится разводиться, менять жизнь. Но вы же тоже боялись лететь к ней, брать на себя ответственность, идти на всё, чтобы быть с ней. Но вы любите, поэтому страх теряет силу.
— Но она же девочка… — тихо пробормотал Артём.
Как холодной водой его окатило это осознание. Оно дало толчок к анализу всего, что говорила Алиса, и всего, что она для него делала. Или… не делала.
24-го числа должен был состояться её суд. Они созвонились в тот день. Она не сказала о суде ни слова. Общалась легко и беззаботно, будто это был самый обычный, рядовой денёк — эта её безмятежность резала Артёма острее любой жалобы. В глубине души он уже понимал, что сегодня ничего не произойдёт. Но упрямая, измученная надежда на светлое разрешение всей этой истории шептала ему: «Подожди. Ты же должен верить ей. Доверять».
Вечером, когда напряжение стало невыносимым и он не выдержал, чтобы не спросить, прозвучал её ответ, лёгкий, почти небрежный:
— Я хотела сказать потом, когда будет подходящее время… Его перенесли. На 24 октября.
Он, отчаянно жаждавший хоть какой-то определённости, хоть одной твёрдой даты в этом зыбком, рушащемся мире, поверил.
Разум начал брать борозды правления пелена любви и веры в светлое испарялась. Артём понимал себя нужно спасать и тогда он дал последний шанс на будущее конкретные даты дав себе обещание что какую бы боль он не испытало «жребий брошен».
Между ними была договорённость: к 15 октября подвести предварительные итоги. Решение суда. Результаты работы с психологом. Её готовность строить дальше. Эта дата — 15 октября — стала для него последним маяком, финальным рубежом, за которым он ждал либо спасения, либо окончательного, бесповоротного крушения. Он держался за неё, как когда-то в окопе держался за звук её голоса в трубке, не подозревая, что за этим рубежом его ждёт не долгожданный мир, а новый, самый страшный виток падения в ад, откуда, возможно, уже не будет возврата.