Тридцать первое декабря выдалось на редкость суетливым, но Марина чувствовала то особое, звенящее внутри предвкушение чуда, которое не могли заглушить ни усталость, ни серые сугробы за окном. В их небольшой «двушке» пахло хвоей, вареными овощами и сладкой выпечкой — запахом детства, уюта и надежды.
Марина вытерла руки о передник и критически осмотрела поле битвы на кухне. На столешнице ровными рядами стояли салатницы. Оливье, нарезанный идеально ровными кубиками, «Селедка под шубой», укрытая густым слоем свеклы, домашние соленья, которые передала мама из деревни, и главное блюдо, дожидающееся своего часа в духовке — курица с яблоками и черносливом.
Она вздохнула, прикинув в уме бюджет. Этот год был для них с Сергеем непростым. Ипотека съедала львиную долю дохода, а они так мечтали закрыть кредит за машину и, наконец, начать откладывать на ребенка. Поэтому Марина решила: Новый год будет душевным, но экономным. Никаких деликатесов из «Азбуки вкуса», никакой черной икры и коллекционного коньяка. Она потратила три дня, выискивая акции в супермаркетах, заменяя дорогую телятину на фермерскую курицу, а вместо французского шампанского купила хорошее, но отечественное игристое.
— Главное ведь — душа, — прошептала она себе под нос, поправляя мишуру на вытяжке. — И любовь.
Входная дверь щелкнула. Марина вздрогнула. Сергей должен был вернуться только через час, значит, это...
— Мариночка! Есть кто живой? — раздался из коридора громкий, властный голос, от которого у Марины мгновенно похолодели ладони.
Галина Петровна. Свекровь.
Марина натянула на лицо самую доброжелательную улыбку, на какую была способна, и вышла в прихожую. Галина Петровна стояла посреди узкого коридора, словно ледокол в маленькой бухте. На ней была тяжелая норковая шуба, явно слишком теплая для нынешней мягкой зимы, и высокая меховая шапка, делающая её похожей на боярыню, пришедшую собирать оброк. В руках она держала крошечный подарочный пакет и огромную сумку, из которой торчал хвост дорогой рыбы.
— С наступающим, Галина Петровна! — Марина потянулась, чтобы помочь свекрови раздеться, но та лишь небрежно махнула рукой, сбрасывая шубу прямо на пуфик.
— И тебя, деточка, и тебя. Сережа еще не пришел? Работает? Бедный мой мальчик, пашет как вол, чтобы семью прокормить, — она сделала ударение на слове «семью», окинув Марину взглядом, в котором читалось явное неодобрение её домашнего вида: простые джинсы и футболка.
Галина Петровна прошла на кухню, не разуваясь, цокая каблуками по ламинату. Марина поморщилась, но промолчала. Сегодня праздник. Нельзя ссориться. Только не сегодня.
— Ну, показывай, чем мужа кормить будешь, хозяюшка, — свекровь подошла к столу, где уже стояли закуски, прикрытые пленкой.
Марина почувствовала, как внутри натягивается струна. Галина Петровна всегда считала, что её сын, успешный менеджер среднего звена, достоин жизни арабского шейха, и что именно Марина — тот самый балласт, который тянет его на дно «мещанского болота». Сама Галина Петровна работала главным бухгалтером в крупной фирме и деньгами не швырялась, но любила, чтобы всё выглядело «дорого-богато».
Свекровь приподняла край пленки с нарезкой.
— Это что? — спросила она, брезгливо указывая наманикюренным пальцем на колбасу.
— Сервелат, — растерялась Марина. — Хороший, свежий... По акции взяла, очень вкусный.
— По акции, — эхом повторила Галина Петровна. В её голосе прозвучало столько яда, что им можно было бы отравить небольшую армию. — На Новый год? Мужу? Колбасу по акции?
Она двинулась дальше, словно ревизор в ресторане с тараканами.
— А это? Шпроты? — она искренне рассмеялась, но смех этот был холодным и колючим. — Марина, ты застряла в девяностых? Сейчас даже в привокзальных кафе шпроты не подают. Где семга? Где балык?
— Мы экономим, Галина Петровна, — тихо, но твердо сказала Марина, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мы хотим быстрее закрыть кредит за машину. Сергей сам согласился, что в этом году стол будет скромным.
— Сергей согласился, потому что он деликатный мальчик и не хочет тебя обижать! — рявкнула свекровь, резко оборачиваясь. — А ты этим пользуешься! Экономишь на здоровье мужика! Сама-то, небось, на косметику не скупишься?
Это было несправедливо. Марина не покупала себе новую косметику уже полгода, донашивая остатки туши и помады. Она стиснула зубы, напоминая себе: «Ради Сергея. Потерпи».
Галина Петровна подошла к холодильнику и, не спрашивая разрешения, распахнула его. Её взгляд заметался по полкам.
— Курица? — она достала пакет с маринованной птицей, словно это была дохлая крыса. — Обычная бройлерная курица? Марина, это позор. На новогоднем столе должна быть утка! Или гусь! Или хотя бы запеченная буженина! Ты что, решила устроить моему сыну диету в главную ночь года?
— Курица очень вкусная, по моему фирменному рецепту...
— Твой фирменный рецепт — это нищета! — перебила её свекровь, захлопывая дверцу холодильника с такой силой, что звякнули магнитики. — Я пришла, думала, праздник будет. Принесла вот, — она кивнула на свою сумку, — осетра копченого, икру красную, настоящую, а не ту имитацию, которую ты наверняка в баночку переложила. Думала, дополню стол. А тут не дополнять надо, тут всё выбрасывать надо!
Марина почувствовала, как краска стыда заливает щеки. Ей было обидно до слез. Она старалась, она вложила душу в эти блюда, она хотела создать уют, а не выставку достижений народного хозяйства.
— Галина Петровна, — голос Марины дрожал. — Я приготовила то, что мы можем себе позволить. И я прошу вас не оскорблять мой труд.
Свекровь медленно повернулась к ней. Её глаза сузились.
— Труд? Нарезать вареную морковку — это труд? Труд — это заработать деньги на достойный стол, милая моя. А если ты не умеешь ни заработать, ни мужа вдохновить, то хотя бы не позорилась бы перед матерью.
В этот момент в замке снова повернулся ключ.
— Девочки, я дома! — раздался веселый голос Сергея. — Ух, как вкусно пахнет! Мам, ты уже здесь?
Сергей вошел на кухню, румяный с мороза, с бутылкой вина и коробкой конфет. Он поцеловал жену в щеку, потом обнял мать.
— Ну, как у вас тут дела? Готовы провожать Старый год?
Галина Петровна мгновенно преобразилась. На её лице появилась маска скорбного сочувствия. Она тяжело вздохнула и присела на стул, прижав руку к груди.
— Ох, Сереженька... Готовы-то готовы. Только вот смотрю я на этот стол, и сердце кровью обливается.
Сергей перестал улыбаться, переводя взгляд с матери на жену. Марина стояла у плиты, скрестив руки на груди, её глаза блестели от непролитых слез.
— Что случилось? — настороженно спросил он.
— Да ничего особенного, сынок, — «ласково» пропела Галина Петровна. — Просто твоя жена решила, что ты не заслуживаешь нормального праздника. Посмотри на это убожество. Дешевая колбаса, курица синяя... Как будто мы нищие какие-то. Я ей говорю: «Мариночка, давай я денег дам, сходи докупи нормальных продуктов», а она мне: «Не лезьте, это мой дом, чем хочу, тем и кормлю».
— Я такого не говорила! — выдохнула Марина, пораженная наглой ложью.
— Ну конечно, теперь я еще и врунья, — картинно закатила глаза свекровь. — Сережа, ты видишь? Я просто хотела как лучше. Я привезла икру, рыбу... А мне указали на место. Сказали, что мой вклад тут не нужен, раз они «экономят».
Сергей устало потер переносицу. Он ненавидел эти конфликты.
— Мам, Марин, ну хватит. Сегодня же праздник. Марин, ну правда, может, сходим в магазин докупим чего-нибудь, если мама считает...
Эти слова ударили Марину больнее, чем крики свекрови. Он не защитил её. Он даже не попробовал разобраться. Он просто хотел, чтобы мама замолчала, даже ценой унижения жены.
— Никто никуда не пойдет, — тихо сказала Марина. — Стол накрыт. Еда готова.
— Вот видишь! — воскликнула Галина Петровна, победно глядя на сына. — Упрямство — признак ограниченности. Ну ничего, сынок. Я знала, что так будет. Поэтому я привезла нормальную еду. Садись, сейчас мама всё исправит. А этот... — она пренебрежительно махнула рукой в сторону старательно украшенных салатов, — этот «корм» можно и завтра доесть. Или собакам отдать.
Марина замерла. Внутри неё, где-то очень глубоко, где жило терпение и воспитание, что-то начало трещать. Она посмотрела на часы. До Нового года оставалось пять часов. Пять часов ада, которые она должна была вытерпеть ради «семейного счастья».
Но глядя на то, как Галина Петровна по-хозяйски отодвигает её блюда, освобождая место для своих контейнеров, Марина вдруг поняла: это не просто ужин. Это проверка. И если она проглотит это сейчас, она будет глотать это всю жизнь.
— Садись, Сережа, — скомандовала мать. — Налью тебе коньячку, я «Хеннесси» привезла, не то что эта бормотуха.
Сергей виновато посмотрел на Марину, но послушно сел.
Марина молча развернулась и вышла из кухни. Ей нужно было пять минут. Пять минут, чтобы решить: остаться покорной жертвой или устроить этот Новый год так, чтобы его запомнили навсегда.
Марина закрылась в ванной и включила воду на полную мощь. Шум струи, бьющей о фаянс, создал спасительный кокон, отрезавший её от звуков, доносящихся с кухни: звонкого, самодовольного смеха свекрови и невнятного бормотания Сергея.
Она посмотрела на себя в зеркало. Тушь потекла, лицо пошло красными пятнами, волосы, которые она с утра старательно укладывала, растрепались. Из зазеркалья на неё смотрела уставшая, загнанная женщина, которая очень старалась быть хорошей. Хорошей женой, хорошей хозяйкой, хорошей невесткой.
«И чего ты добилась?» — спросила она свое отражение.
Вспомнились последние три года. Как она молчала, когда Галина Петровна критиковала её работу («библиотекарь — это не профессия, это диагноз»). Как проглатывала обиду, когда свекровь переставляла мебель в их квартире без спроса. Как экономила на себе, чтобы купить Сергею новые шины или дорогие часы, которые он так хотел.
Марина умылась ледяной водой, смывая следы слабости. Кожа горела, но в голове вдруг прояснилось. Злость, горячая и тяжелая, начала вытеснять обиду. Это была не истеричная ярость, а холодное, расчетливое бешенство.
Она выключила воду, но выходить не спешила. Приложив ухо к двери, она прислушалась. Кухня была рядом, и голоса были слышны отчетливо.
— ...ну ты же понимаешь, сынок, я добра тебе желаю, — голос Галины Петровны звучал вкрадчиво, как у змеи, гипнотизирующей кролика. — Она тебе не пара. Посмотри на неё. Ни амбиций, ни вкуса. Курица эта... Это же метафора всей твоей жизни с ней. Пресно, дешево и скучно.
— Мам, ну она старается, — вяло возразил Сергей. Звук наливаемой жидкости подсказал Марине, что «Хеннесси» уже пошел в ход.
— Старается? — фыркнула свекровь. — Старается привязать тебя к своей нищете. А я, между прочим, говорила с Леночкой. Помнишь Лену, дочь моего зама? Красавица, при должности, квартира в центре. Она до сих пор про тебя спрашивает. Вот это была бы партия! А ты... Эх, Сережа. Ты заслуживаешь осетра, а жуешь минтай.
Повисла пауза. Марина затаила дыхание, ожидая, что муж сейчас стукнет кулаком по столу, скажет, что любит её, и запретит матери говорить такие гадости.
— Лена... — задумчиво протянул Сергей, и в его голосе проскользнула пьяная ностальгия. — Да, красивая она была. Но, мам, у нас с Мариной ипотека, планы...
— Ипотека — это кабала, которую она на тебя повесила! — отрезала Галина Петровна. — Ничего, сынок. Жизнь длинная. Главное — глаза открыть.
Марина отшатнулась от двери. Внутри что-то оборвалось. Словно тонкая нить, на которой держался весь этот брак, лопнула с сухим треском. Он не защитил её. Хуже того — он задумался о другой женщине прямо за новогодним столом, под мамину диктовку.
Страх исчез. На его место пришло ледяное спокойствие хирурга перед ампутацией.
Марина открыла шкафчик в ванной, достала свою косметичку — ту самую, «старую». Густо подвела глаза, делая взгляд хищным и жестким. Нашла помаду, которую купила три года назад и ни разу не надевала — темно-бордовую, цвета спелой вишни. Распустила волосы, небрежно взбив их руками.
Затем она вышла из ванной и направилась в спальню. Сняла джинсы и футболку с Микки Маусом. Из глубины шкафа, из чехла, который не открывался со времен корпоратива двухлетней давности, она достала черное платье-футляр. Оно сидело на ней как вторая кожа, подчеркивая фигуру, которую она прятала под объемными свитерами.
Она надела туфли на шпильке. Встала перед зеркалом. Теперь на неё смотрела не заплаканная домохозяйка, а красивая, опасная женщина, которая знает себе цену.
— Шоу начинается, — прошептала Марина.
Когда она вошла на кухню, звон вилок о тарелки прекратился.
Сергей поперхнулся куском копченой рыбы. Он смотрел на жену, словно видел её впервые. Галина Петровна застыла с бутербродом с икрой у рта, её глаза округлились.
Марина прошла к столу с царственной грацией, цокая шпильками куда увереннее, чем свекровь. Она села на своё место, отодвинула контейнер с осетриной, который Галина Петровна поставила прямо перед её тарелкой, и придвинула к себе салатницу со своим оливье.
— А вот и я, — сказала она. Голос звучал низко и бархатно. — Не помешала вашему... совещанию?
— Ты... ты чего вырядилась? — первым пришел в себя Сергей. Его взгляд блуждал по её декольте.
— Праздник же, любимый, — Марина улыбнулась одними губами. — Твоя мама сказала, что я выгляжу неподобающе. Я решила исправиться. Галина Петровна, как вам фасон? Не слишком дешево?
Свекровь быстро взяла себя в руки. Она демонстративно откусила бутерброд, жуя медленно и глядя Марине прямо в глаза.
— Платье ничего, — процедила она. — Только вот к чему этот маскарад, если на столе по-прежнему тоска? Форма не меняет содержания, деточка.
— О, содержание иногда бывает с сюрпризом, — парировала Марина, накладывая себе салат. — Кстати, Сережа, как там Леночка? Дочь заместителя? У неё всё еще квартира в центре, или она расширилась до пентхауса?
Лицо Сергея пошло красными пятнами, он втянул голову в плечи. Галина Петровна чуть не выронила вилку.
— Ты подслушивала? — взвизгнула она. — Как некультурно! Впрочем, чего ожидать от девушки из деревни.
— Я не подслушивала, Галина Петровна. Вы просто очень громко... вещаете. Как радио на вокзале. Трудно не услышать.
— Что?! — Свекровь побагровела. — Сережа, ты слышишь, как она со мной разговаривает? В моем присутствии, за столом, который я, по сути, спасла!
Сергей налил себе еще коньяка. Его руки дрожали.
— Марин, прекрати, — пробурчал он. — Мама хотела как лучше. Поешь рыбки, вкусно же.
— Я не хочу рыбки, Сергей. Я хочу курицу. Ту самую, которую я готовила три часа. — Марина отрезала кусочек мяса, демонстративно игнорируя дорогие деликатесы. — И знаешь что? Она потрясающая. В ней есть вкус заботы. То, чего не купишь ни за какие деньги.
Галина Петровна сузила глаза. Она поняла, что невестка вышла из повиновения, и решила ударить по больному. Она потянулась к своей сумке, стоявшей на полу, и достала оттуда конверт.
— Раз уж мы перешли на чистоту, — голос свекрови стал ядовито-сладким. — Я приготовила тебе подарок, Марина. Думала отдать под бой курантов, но вижу, что момент настал сейчас.
Она небрежно бросила конверт на стол. Тот проскользил по скатерти и уткнулся в тарелку Марины.
— Что это? — спросила Марина, не прикасаясь к конверту.
— Это деньги. Пятьдесят тысяч. Здесь хватит на хорошие кулинарные курсы. И, может быть, останется на стилиста. Чтобы моему сыну не было стыдно выводить тебя в люди. Считай это гуманитарной помощью.
В кухне повисла звенящая тишина. Сергей отвел глаза, разглядывая узор на скатерти. Он снова промолчал. Он снова позволил матери унизить жену, откупившись деньгами.
Марина медленно взяла конверт. Взвесила его в руке. Галина Петровна победно усмехнулась, решив, что жадность победила гордость.
— Спасибо, Галина Петровна, — тихо сказала Марина.
— Вот и умница, — кивнула свекровь. — Давно бы так. Знай свое место, слушай старших, и может быть...
— Спасибо, что открыли мне глаза, — перебила её Марина, вставая из-за стола.
Она подошла к мусорному ведру, открыла крышку и, глядя свекрови прямо в глаза, разжала пальцы. Белый конверт с шуршанием упал в очистки от картошки и моркови.
— Ты что творишь?! — взвизгнула Галина Петровна, вскакивая со стула так резко, что опрокинула бокал с красным вином. Темная лужа мгновенно расплылась по белоснежной скатерти, заливая тарелки, «Оливье» и подбираясь к осетрине.
— Ты с ума сошла?! Это же деньги! Сережа, она ненормальная!
Сергей тоже вскочил, хватаясь за голову.
— Марин, ты чего? Это же... ну зачем так? Мама от души...
— От души? — Марина рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — В этой семье души нет, Сережа. Есть только ценники.
— Вон отсюда! — вдруг заорала Галина Петровна, тыча в Марину пальцем с массивным золотым перстнем. — Чтобы ноги твоей здесь не было! Убирайся из квартиры моего сына! Я найду ему нормальную жену!
Марина посмотрела на беснующуюся женщину, на растекающееся вино, похожее на кровь, на жалкого, растерянного мужа.
— Из квартиры твоего сына? — переспросила она ледяным тоном. — Ты, кажется, что-то перепутала, дорогая мама.
Марина подошла к серванту, где лежали документы. Вся дрожь в руках прошла. Она чувствовала силу, которой не было в ней никогда раньше.
— Сережа, — она повернулась к мужу. — Скажи маме, на кого оформлена эта квартира. И чьи родители дали деньги на первый взнос, потому что у твоей богатой мамы тогда был «сложный период».
Сергей побледнел. Он открыл рот, но не издал ни звука.
— Ну же, говори! — рявкнула Марина так, что звякнула люстра.
— На Марину... — еле слышно выдавил Сергей. — И тесть с тещей дали миллион...
Галина Петровна замерла с открытым ртом. Её лицо пошло пятнами.
— Что? — прошептала она. — Но ты говорил... Ты говорил, что сам...
— Он врал, — жестко сказала Марина. — Чтобы соответствовать твоим высоким стандартам, Галина Петровна. Чтобы быть «успешным мальчиком». А на самом деле мы платим ипотеку с моей зарплаты, потому что Сережа три месяца как без работы. Его «ушли», но он боялся тебе сказать.
Глаза свекрови забегали от сына к невестке. Миф о её гениальном сыне и никчемной невестке рушился прямо на глазах, под бой воображаемых курантов.
— Это... это неправда, — пробормотала она.
— Правда, — Марина подошла к входной двери и широко распахнула её. Из подъезда пахнуло холодом и мандаринами. — А теперь — вон.
— Что? — Галина Петровна не поверила своим ушам.
— Вон из моего дома. Забирай своего осетра, свою икру, свою шубу и уходи. Сейчас же.
— Сережа! — взвизгнула свекровь, ища защиты у сына. — Она выгоняет мать! В новогоднюю ночь! Сделай что-нибудь!
Сергей стоял посреди кухни, жалкий, помятый, с пятном вина на рубашке. Он посмотрел на Марину. В её глазах была сталь. Он понял: если он сейчас заступится за мать, он пойдет следом за ней.
— Мам... — промямлил он. — Может, тебе правда... вызвать такси?
Это был конец. Галина Петровна задохнулась от возмущения. Она схватила свою шубу, сумку с контейнерами (жадность сработала на автомате) и вылетела в коридор.
— Ноги моей здесь не будет! Будьте вы прокляты со своей курицей! — крикнула она уже с порога.
Дверь захлопнулась.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь капаньем вина со стола на пол. Марина прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Но это был еще не финал. Оставалось разобраться с главным виновником торжества.
Как только за Галиной Петровной закрылась дверь, в квартире стало оглушительно тихо. Тишина эта была плотной, тяжелой, пахнущей пролитым алкоголем и разбитыми иллюзиями. Сергей стоял посреди кухни, опустив руки, и смотрел на пятно от «Хеннесси», которое расползалось по паркету, словно карта какого-то кровавого сражения.
Марина глубоко вздохнула. Впервые за вечер воздух показался ей чистым. Дрожь в коленях прошла, уступив место странному, незнакомому чувству — ледяному спокойствию человека, которому больше нечего терять.
— Ты... ты понимаешь, что ты наделала? — голос Сергея был хриплым. Он наконец поднял на нее глаза, в которых плескалась смесь страха и детской обиды. — Это же моя мать. Новый год... Куда она пойдет?
— Домой, Сережа. На такси. У нее есть ключи от прекрасной трехкомнатной квартиры, где ее ждут антикварная мебель и отсутствие ненавистной невестки, — спокойно ответила Марина, проходя мимо мужа к шкафу с тряпками. — А вот куда пойдешь ты — это вопрос поинтереснее.
Сергей поперхнулся воздухом.
— В смысле? Марин, ты чего? Ну, погорячилась, ну, выгнала маму... Я же не виноват! Я просто не хотел скандала!
Марина бросила на мокрую лужу старое полотенце и выпрямилась, глядя на мужа сверху вниз, несмотря на то, что он был выше ростом.
— Не виноват? — тихо переспросила она. — Сережа, ты три месяца врешь мне в лицо. Ты уходишь утром в костюме, делая вид, что идешь в офис, а сам сидишь в кофейнях или у друзей, проедая мои деньги. Деньги, которые я зарабатываю, стоя по восемь часов на ногах в библиотеке и подрабатывая репетиторством по выходным.
— Я искал работу! — жалко оправдывался он. — Я не хотел тебя расстраивать! Я хотел найти достойное место, чтобы соответствовать...
— Чтобы соответствовать маминым ожиданиям, — закончила за него Марина. — Ты не меня боялся расстроить. Ты боялся признаться ей, что ты не «успешный топ-менеджер», а обычный человек, которого могут сократить. И ради этого спектакля ты позволил ей смешивать меня с грязью. Ты позволил ей принести эту чертову рыбу, зная, что мы едва наскребли на курицу. Ты слушал про Лену и кивал!
— Да плевать мне на Лену! — выкрикнул Сергей. — Это просто мама так говорит...
— Нет, Сережа. Это ты так молчишь. — Марина подошла к окну. За стеклом падал снег, крупные хлопья медленно кружились в свете фонарей. Где-то вдалеке уже начали взрывать петарды. До Нового года оставалось два часа.
— Я устала, Сереж, — сказала она, не оборачиваясь. — Я устала быть удобной, экономной, понимающей. Устала быть буфером между тобой и твоей мамой. Устала оплачивать твои понты.
— Ну прости, — Сергей подошел сзади, попытался обнять её за плечи, но Марина резко дернулась, сбрасывая его руки. — Марин, ну давай все забудем. Новый год же. Сейчас приберемся, сядем... Курица твоя, вон, остывает. Мы же семья.
Марина повернулась к нему. В её глазах не было слез. Только усталость и решимость.
— Семья — это когда двое за одного. А у нас — ты и твоя мама против меня. И я проиграла эту войну, Сережа. Точнее, я капитулирую. Я больше не хочу в этом участвовать.
Она посмотрела на часы.
— У тебя есть час, чтобы собрать вещи.
Сергей замер. Его лицо вытянулось.
— Ты... ты меня выгоняешь? В новогоднюю ночь? Как и маму?
— Именно. Ирония судьбы, правда? — Марина горько усмехнулась. — Езжай к ней. У вас там будет отличный праздник. Осетрина, икра, «Хеннесси». И вы сможете вдоволь обсудить, какая я плохая. Тебе там будет хорошо. Там тепло, сытно, и никто не заставляет брать ответственность за свою жизнь.
— Но это моя квартира тоже! Мы в браке!
— Квартира куплена до брака, оформлена на меня. Ипотеку плачу я. Твоего здесь — только компьютер и одежда. И долг по кредитке, о котором я тоже знаю, кстати, — Марина увидела, как Сергей побелел, и поняла, что попала в точку.
— Ты не посмеешь, — прошептал он.
— Я уже посмела, — Марина прошла в спальню и достала из шкафа спортивную сумку. Кинула её мужу в ноги. — Собирайся. Или я вызову полицию и скажу, что пьяный дебошир не дает мне прохода. Поверь, настроение у меня сейчас такое, что я сыграю эту роль на «Оскар».
Сергей смотрел на неё еще минуту, пытаясь найти в лице той мягкой, податливой Марины хоть каплю сочувствия. Но перед ним стояла незнакомка в черном платье и с глазами цвета стали.
Он схватил сумку и начал хаотично метаться по квартире, сгребая вещи. Он что-то бормотал, ругался, обвинял её в черствости, в истеричности, в том, что она разрушила его жизнь. Марина молча сидела на кухне и смотрела на остывающую курицу. Ей было не больно. Ей было никак. Словно ей сделали анестезию, вырезали опухоль, и теперь оставалось только ждать, когда заживет шов.
Через сорок минут входная дверь хлопнула во второй раз. На этот раз окончательно.
Марина осталась одна.
Тишина изменилась. Она перестала быть давящей. Она стала прозрачной и звонкой.
Марина встала, подошла к столу. Свернула испачканную вином скатерть — дорогую, льняную, которую берегла для особых случаев. Комком бросила её в мусорное ведро, туда же, где лежали пятьдесят тысяч рублей. Туда им и дорога. Всему этому прошлому — в мусор.
Она достала из шкафа простую, веселую скатерть в клеточку. Поставила чистую тарелку. Налила себе бокал того самого «дешевого» игристого.
Потом она подошла к духовке, достала курицу. Птица была идеальной — с золотистой корочкой, ароматная, сочная. Марина отломила ножку прямо руками, обжигая пальцы.
Она села за стол. Одна. В пустой квартире. С ипотекой, которую платить еще пятнадцать лет. Без мужа.
Она откусила кусок курицы.
— Божественно, — прошептала она в тишину.
Это была самая вкусная еда в её жизни. В ней был вкус свободы.
По телевизору, который она включила для фона, президент начал свою речь. Говорили о трудностях, о надеждах, о семье. Марина слушала и улыбалась.
Она посмотрела на свое отражение в темном окне. Красивая женщина с бокалом шампанского. Сильная. Свободная.
— С Новым годом, Марина, — сказала она своему отражению, поднимая бокал. — В этом году у тебя все будет по-другому. Потому что теперь ты у себя есть.
Часы начали бить двенадцать.
На первом ударе она загадала закрыть кредит.
На втором — поменять работу.
На третьем — купить красное платье.
На четвертом — съездить на море.
На пятом — научиться танцевать танго.
На шестом...
Телефон на столе звякнул. Марина скосила глаза. Сообщение от Сергея: «Мама плачет, у нее давление. Ты бессердечная стерва. Но я все еще тебя люблю. Может, передумаешь?»
Марина взяла телефон. Пока били куранты — семь, восемь, девять... — она зашла в настройки контактов.
Нашла «Любимый муж». Нажала «Редактировать». Переименовала в «Ошибка молодости».
И на двенадцатом ударе, когда вся страна взорвалась криками «Ура!», Марина нажала кнопку: «Заблокировать».
За окном расцвел салют, раскрашивая небо в тысячи цветов. Марина сделала глоток шампанского, зажмурилась от удовольствия и впервые за много лет почувствовала себя абсолютно, бесконечно счастливой.
Новая жизнь началась. И в ней точно не было места для чужих осетров.
