В поселке Снегири все обходили стороной дом на отшибе. Говорили, там живет сумасшедшая старуха, которая травит соседей собаками. Я была уверена, что мне там конец. Но кто же знал, что именно в «логове ведьмы» я впервые узнаю, что такое настоящий дом, а родной отец окажется слабее чужой женщины.
***
— Ты что, совсем безрукая? Я тебе сказала — кубиками резать, а ты мне тут кашу устроила! Кто это жрать будет? Твой папаша? Так он и так жрет, что дадут, слова поперек не скажет!
Голос мачехи, тети Ларисы, звенел у меня в ушах, перекрывая звук телевизора, где уже крутили «Иронию судьбы». Я стояла с ножом в руке, глотая слезы, и смотрела на миску с вареной картошкой.
— Лариса Петровна, я старалась... Нож тупой просто...
— Нож у нее тупой! А голова у тебя не тупая? Четырнадцать лет девке, а толку как от козла молока! — Она выхватила у меня нож, швырнула его в раковину. Грохот стоял такой, что кот Мурзик пулей вылетел из кухни. — Вали отсюда! Чтоб глаза мои тебя не видели до боя курантов. Иди снег во дворе почисти, гости приедут на машинах, а у нас сугробы по колено!
Я посмотрела в сторону зала. Там, на диване, сидел папа. Он слышал каждое слово. Я видела его спину в старой клетчатой рубашке. Он даже не шелохнулся. Просто сделал телевизор чуть громче.
Это было больнее всего. Не крики Ларисы — к ним я за три года привыкла. А вот это папино молчание. После смерти мамы он словно умер вместе с ней, оставив вместо себя какую-то тень. Тень, которая привела в дом эту громкую, хабалистую женщину с рынка, уверенную, что я — главная помеха её счастью.
— Ну чего встала? — рявкнула Лариса, поправляя бигуди. — Лопату в зубы и вперед! И пока дорожки не будут блестеть, в дом не заходи!
Я накинула старый пуховик, который был мне уже коротковат в рукавах, сунула ноги в отцовские валенки (на моих сапогах Лариса «случайно» порвала молнию на прошлой неделе и всё обещала отнести в ремонт) и выскочила на мороз.
31 декабря. Вечер. В окнах соседей мигали гирлянды, пахло пирогами и мандаринами. А я стояла посреди двора, сжимая черенок лопаты, и чувствовала, как внутри всё леденеет. Не от холода. От одиночества.
— Не буду я ничего чистить, — прошептала я сама себе. — Пусть ваши гости в сугробах застрянут.
Бросила лопату в снег. Оглянулась на окна — Лариса металась по кухне, пробуя майонез. Папы видно не было.
Я толкнула калитку и вышла на улицу. Идти было некуда. Подруг у меня не было — Лариса всех отвадила («Нечего грязь в дом таскать!»). К бабушке в город не уедешь — автобусы уже не ходят. Ноги сами понесли меня прочь от дома, туда, где заканчивались фонари и начинался старый ельник. Туда, где стоял Дом Ведьмы.
***
В наших Снегирях о доме на холме ходили жуткие слухи.
— Там живет Аглая, — шептали бабки на лавочках. — Богатая, жуть! Мужа своего отравила, детей извела, теперь одна сидит на сундуках с золотом.
— Да какое золото, Петровна! — возражали другие. — Она просто чокнутая. Собак держит, волкодавов! Видела я их — ростом с теленка, глаза красные. Если кто к забору подойдет — разорвут в клочья, и косточек не оставят!
Местные мальчишки рассказывали, что видели, как она зимой босиком по снегу ходит и с воронами разговаривает. Я в мистику не верила, мама меня учила, что бояться надо злых людей, а не сказок. Но к «Ведьме» никто не ходил. Даже почтальонша бросала письма в ящик на столбе за сто метров от ворот.
Сейчас, в метель, дом казался огромным черным кораблем. Высокий забор, кованые ворота. Вокруг — ни души. Только ветер воет в соснах.
Я шла, утирая слезы варежкой. Обида душила. Почему папа позволил ей так со мной обращаться? Неужели я настолько лишняя?
— Вот замерзну сейчас насмерть, — мстительно думала я, пробираясь через сугроб. — Найдут меня весной, как подснежник. Вот тогда Лариса попляшет. А папа... папа заплачет. Наверное.
Метель усилилась. Снег лепил в лицо так, что я перестала различать дорогу. Я хотела просто пройтись до опушки и вернуться, чтобы попугать их, но теперь поняла, что не знаю, в какую сторону идти. Знакомые березы исчезли в белой пелене.
Вдруг нога провалилась в яму, скрытую снегом. Резкая боль пронзила лодыжку. Я вскрикнула и упала лицом в колючий наст.
— Мама... — позвала я.
Попыталась встать — нога отозвалась такой болью, что в глазах потемнело. Я осталась лежать. Холод мгновенно начал пробираться под тонкий пуховик. Стало страшно. По-настоящему. Это вам не Ларисины крики, это смерть дышала в затылок ледяным паром.
И тут сквозь вой ветра я услышала другой звук. Тяжелый, ритмичный хруст снега. И дыхание. Громкое, хриплое.
Я подняла голову.
Прямо на меня из белой мглы вышли три огромные тени.
***
Они были гигантскими. Я таких собак видела только на картинках. Мохнатые, мощные, похожие на медведей. Два черных и один рыжий.
Сердце ухнуло куда-то в валенки. «Ну всё, — пронеслось в голове. — Правы были бабки. Волкодавы. Сейчас разорвут».
Я зажмурилась и сжалась в комок, прикрывая голову руками. Ждала боли.
Слышала, как они подошли. Снег скрипел под тяжелыми лапами. Горячее дыхание коснулось уха. Кто-то громко, влажно фыркнул.
— Не ешьте меня... — пропищала я. — Я невкусная... Я костлявая...
Вместо укуса я почувствовала, как что-то шершавое и теплое прошлось по моей щеке. Раз, другой. Я приоткрыла один глаз.
Рыжий гигант стоял надо мной и с интересом обнюхивал мой капюшон. Его морда была размером с мою голову. Глаза были не красные, а темно-карие, умные и немного грустные.
— Гав! — басисто, но не злобно сказал черный пес и ткнулся мокрым носом мне в плечо.
— Фу! А ну, отошли! Марс, Веста, Зевс! Фу, я сказала!
Голос был властный, но старческий, немного дребезжащий.
Собаки тут же отступили, но далеко не ушли — сели кругом, словно охраняя меня.
Ко мне, опираясь на лыжную палку, спешила фигура в странной шубе до пят и пуховом платке.
— Это еще что за сугроб говорящий? — Женщина наклонилась надо мной. Лицо у нее было морщинистое, строгое, но глаза... Глаза были живые, цепкие. — Ты чья будешь, горе луковое? Чего валяешься?
— Я ногу подвернула... — всхлипнула я. — Я не хотела... Я просто гуляла... Вы Аглая? Ведьма?
Старуха фыркнула так громко, что собаки дернули ушами.
— Ведьма, как же. Ступа в ремонте, метла сломалась. Аглая Ивановна я. А это, — она кивнула на лохматых чудовищ, — мои «душегубы». Тибетские мастифы. Самые добрые няньки в мире, если их не злить. Встать можешь?
— Нет... больно.
— Так. Марс, ко мне! — скомандовала она рыжему. — Подставь спину, лодырь.
Пес послушно подошел и встал боком. Аглая Ивановна, неожиданно сильными руками, помогла мне приподняться.
— Хватайся за шерсть, не бойся. Он тебя до крыльца дотянет. А вы двое — сзади. Пошли, гости дорогие. Новый год на носу, а у меня во дворе дети замерзают. Непорядок.
***
Внутри дома пахло не сушеными лягушками и зельем, а корицей, старой бумагой и дорогими духами.
Это была не изба. Это был музей. Высокие потолки, картины в тяжелых рамах, старинный рояль в углу, накрытый бархатной накидкой. И книги. Тысячи книг от пола до потолка.
Аглая Ивановна усадила меня в глубокое кресло у камина, где весело трещали дрова. Собаки тут же разлеглись на ковре, превратившись в три огромных меховых коврика.
— Ну, рассказывай, партизанка. Кто такая, откуда сбежала? — Она ловко перебинтовывала мне ногу эластичным бинтом. Руки у нее были теплые и нежные.
— Я Таня... С Зеленой улицы. От Ларисы сбежала.
— От Ларисы-то? Продавщицы? Знаю такую. Горластая баба, на весь рынок орет, когда торгует. А отец твой кто? Андрей-механик?
— Да...
— Понятно. — Она вздохнула, закрепила бинт булавкой. — Хороший мужик твой отец, только хребет у него мягковат. Сломала его жизнь. Чай будешь? С малиной.
Она налила мне чаю в тонкую фарфоровую чашку. Я пила и не могла поверить. «Ведьма» оказалась обычной... нет, не обычной. Она была похожа на королеву в изгнании.
— А почему про вас говорят, что вы злая? — осмелела я.
Аглая горько усмехнулась.
— Потому что людям проще придумать сказку, чем понять правду, Танечка. Я всю жизнь проработала в консерватории, в столице. Пела. А когда голос пропал и муж умер... Приехала сюда, в родительский дом. Хотела тишины. Завела собак — для охраны, да и чтоб живая душа рядом была. А местные... Я с ними водку не пью, сплетни не собираю, выгляжу не как все. Вот и стала «ведьмой». Им так удобнее. Есть кого бояться и кого ненавидеть. Это объединяет.
Она подошла к роялю, откинула крышку.
— А я, знаешь ли, просто старая, одинокая женщина, которая любит собак больше, чем людей. И, видимо, не зря.
Она коснулась клавиш. Полилась музыка. Грустная, но светлая. Я слушала, гладила огромную голову подошедшего Зевса и чувствовала, как оттаивает тот ледяной ком внутри, который жил там три года.
***
Тем временем у нас дома разворачивалась своя драма. Я узнала об этом позже, но представить картину было несложно.
Гости приехали. Стол ломился. Лариса, в блестящем платье, разливала шампанское.
— А где Танька-то? — спросила соседка, тетя Валя, накладывая оливье. — Что-то не видно помощницы твоей.
— Да шляется где-то! — отмахнулась Лариса. — Я её двор чистить отправила, а она, небось, к подружкам усвистала. Ничего, приползет, когда жрать захочет.
Папа сидел, глядя в одну точку. Часы пробили девять. Десять.
Метель за окном выла уже совсем страшно.
— Андрей, ты чего кислый такой? Пей давай! — толкнула его Лариса.
Папа вдруг встал. Резко. Стул с грохотом упал.
— Где Таня? — тихо спросил он.
— Да я почем знаю! Говорю же...
— Я выходил час назад курить. Двор не чищен. Лопата снегом заметена. Её следов нет. — Голос у папы дрожал. — Лариса, где моя дочь?
— Ой, да что с ней сделается! Попугает и вернется! Характер показывает, вся в мамашу свою покойную!
— Закрой рот! — Папа ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки с холодцом. Гости притихли. — Если с ней что-то случилось... Я тебя...
Он выбежал в прихожую, на ходу влезая в куртку.
— Ты куда?! У нас гости! Андрей! — визжала Лариса.
— Искать дочь. А ты... ты можешь собирать свои манатки.
Вслед за папой выскочили двое мужиков-соседей.
— Андрюха, погоди, мы с тобой! Метель же, не видно ни зги!
Они прочесали улицу. Никого. Кто-то вспомнил, что видел маленькую фигурку, бредущую в сторону леса.
— К Аглае пошла... К ведьме... — ахнул кто-то. — Там же собаки...
Папа побелел.
***
Мы с Аглаей Ивановной пили уже третий чай и смотрели старые альбомы. Она показывала мне фото со сцены — она была невероятно красивой, в длинных платьях, с цветами.
Вдруг собаки вскочили и глухо зарычали, глядя на дверь.
В ворота кто-то яростно колотил.
— Открывай! Открывай, старая карга! Если ты тронула мою дочь! — кричал папин голос.
Я вздрогнула. Папа! Он пришел за мной!
Аглая Ивановна спокойно встала, накинула шаль.
— Сиди, Таня. И вы, мальчики, сидеть. — приказала она собакам.
Она вышла на крыльцо и нажала кнопку открытия ворот. Во двор влетел папа, весь в снегу, без шапки. За ним — запыхавшийся участковый и... Лариса. Куда же без неё, любопытство пересилило злость.
— Где она?! — Папа кинулся к Аглае. — Где Таня?!
— Тише, Андрей, тише. Не ори, не на базаре. В доме она. Жива, здорова, чаем напоена.
Папа ворвался в дом. Увидел меня в кресле, с перебинтованной ногой, в окружении трех огромных псов, которые даже ухом не повели.
— Танюша... — Он упал на колени передо мной, уткнулся лицом в мои руки. — Прости меня, дочка... Прости дурака... Я думал, я с ума сойду...
В дверях появилась Лариса. Увидев обстановку — ковры, рояль, хрусталь — она разинула рот.
— Ого... — протянула она. — А говорили, в нищете живет... Слышь, старая, а ты чего девку удерживаешь? Может, ты её украла?
Аглая Ивановна выпрямилась во весь рост. Сейчас она была похожа на императрицу.
— Вон, — тихо сказала она.
— Чего?! — взвилась Лариса. — Ты как со мной разговариваешь? Я мать... то есть, мачеха! Я сейчас полицию...
— Я сказала — вон из моего дома. — Аглая посмотрела на собак. Марс медленно поднялся и глухо рыкнул. Это был звук, от которого вибрировал пол. — Ты выгнала ребенка в метель на мороз. Ты, женщина без сердца и совести. Если бы мои собаки её не нашли, она бы уже замерзла. И ты смеешь тут рот открывать?
— Андрей! Скажи ей! — визгнула Лариса.
Папа встал. Вытер глаза. Посмотрел на Ларису так, словно видел её впервые.
— Уходи, Лара. Домой иди.
— А ты?
— А я с дочерью останусь. И домой мы сейчас не пойдем. Точнее, я приду завтра. Квартира моя, так что собирайся. Срок тебе — до обеда.
— Ты... ты меня выгоняешь?! В новогоднюю ночь?! Из-за этой...
— Из-за тебя, — отрезал папа. — Вон.
Лариса хотела что-то крикнуть, но Зевс сделал шаг вперед и гавкнул. Так, что с люстры посыпалась пыль. Мачеху сдуло ветром.
***
До боя курантов оставалось пятнадцать минут.
В «Ведьмин дом» мы перебрались окончательно. Точнее, остались праздновать. Аглая Ивановна (теперь просто тетя Глаша) достала из погреба какое-то невероятное варенье и настоящие, домашние соленья.
Папа пулей метнулся к нам домой — благо недалеко. Вернулся через десять минут, запыхавшийся, с красными щеками и полными пакетами. Оказывается, он просто сгреб со стола всё самое вкусное, к чему гости и Лариса толком притронуться не успели. И торт «Наполеон», и целую гору мандаринов, и шампанское.
— Нечего им там жировать, — буркнул он, выставляя трофеи на дубовый стол Аглаи. — Праздник теперь здесь. Пусть сухари грызут.
Мы сидели у камина. Я, папа и тетя Глаша. Собаки грызли сахарные косточки.
Папа был другим. Словно сбросил с плеч мешок с цементом. Он смотрел на меня и улыбался, как раньше, когда мама была жива.
— Спасибо вам, Аглая Ивановна, — сказал он, поднимая бокал с шампанским. — Вы мне глаза открыли. И дочь спасли.
— Да ладно тебе, — махнула рукой она. — Мне тоже... веселее стало. А то всё одна да одна. Собаки, конечно, собеседники отличные, но в преферанс с ними не сыграешь.
Оказалось, что тетя Глаша страсть как любит карты, а папа тоже неплохо играет.
В полночь мы вышли во двор. Метель утихла. Небо было чистое, звездное. Где-то в деревне бахали салюты, но здесь было тихо. Сосны стояли в белых шубах, величественные и спокойные.
Я стояла, опираясь на папину руку. Моя нога почти не болела. Рядом терся теплым боком Марс. Я смотрела на звезды и думала: как странно жизнь поворачивается.
Вчера я была сиротой при живом отце, изгоем, которому некуда пойти. А сегодня у меня есть папа (настоящий, вернувшийся!), есть новая, удивительно мудрая бабушка-подруга и три огромных лохматых защитника.
— С Новым годом, Танюшка! — папа поцеловал меня в макушку.
— С новым счастьем, — отозвалась Аглая Ивановна, закуривая тонкую сигарету в мундштуке.
Лариса уехала на следующий день. Скандалила, конечно, пыталась вывезти телевизор, но папа был непреклонен. Мы начали жить вдвоем. А к тете Глаше я теперь бегаю каждый день после школы. Папа ей крыльцо починил, забор поправил. А соседи... Соседи пошептались и перестали. Теперь, когда видят, как я иду с огромными мастифами на поводке, уважительно кивают: «Вон, Танька пошла, наследница. Серьезная девка растет».
И никто больше не называет этот дом ведьминым. Теперь это просто Дом, где всегда горит свет и ждут.
А вы когда-нибудь сталкивались с тем, что чужие люди оказывались добрее и человечнее родных родственников?
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»