Семейный ужин, где разбилась не тарелка, а жизнь. Свекровь хотела опозорить меня, но узнала шоковую правду о наследстве тети.
Казалось, обычный воскресный ужин. За окном медленно гасли краски хмурого осеннего дня, а на нашей кухне пахло жареной курицей с чесноком и только что вынутым из духовки пирогом с яблоками. Идеальная картинка из журнала про уют. Только вот трещина на этой картинке была мне видна с самого начала.
Я, Анна, расставляла тарелки, стараясь класть каждую на свое место с математической точностью. Синяя — для мужа Сергея, в горошек — для его сестры Марины, простая белая — для свекрови. Моя тарелка была с чуть отбитым краем, сама не заметила, как это случилось. Мелочь, а Галина Петровна, моя свекровь, обязательно бы заметила и сделала бы из этого вывод о моей небрежности ко всему, что касается ее сына и его дома.
Я ловила себя на мысли, что раскладываю не столовые приборы, а мины замедленного действия. Каждая вилка, каждый нож лежали в зоне досягаемости будущих словесных ударов. Я чувствовала, как по спине ползет холодок, хотя на кухне было душно от готовки.
Первой приехала Марина. Звонок в дверь прозвучал как сигнал тревоги. Она вошла, не снимая пальто дорогого, песочного цвета, и окинула прихожую оценивающим взглядом, будто проверяла смету.
—Ты бы хоть коврик новый постелила, Аннушка, — сказала она, наконец протягивая мне для поцелуя щеку, от которой пахло холодом и дорогим парфюмом. — Этот уже выцвел совсем. Несерьезно.
—Он еще крепкий, — пробормотала я, принимая ее пальто, тяжелое, как доспехи.
—Ну, крепкий… — Она усмехнулась, и в этом звуке было столько снисходительности, что я сжала пальцы. Марина скинула туфли на высоченном каблуке и прошла в гостиную, уже одетая в идеальный деловой костюм, будто только что с важных переговоров. Ее карьеризм был ее второй кожей, броней, которую она не снимала даже в семье.
Следом, точно по расписанию, прибыла главная сила. Галина Петровна. Она не звонила в дверь, а использовала свой ключ. Звонкий, властный щелчок замка заставил меня вздрогнуть, хотя я ждала этого.
—Ну, вот и мы, — прозвучал ее голос, гулкий, заполняющий все пространство. Она появилась на пороге кухни, осматривая меня с ног до головы. Я была в простых джинсах и футболке, в переднике. — Все еще на кухне? Сергей где?
—Компьютер что-то чинит, — ответила я, целуя ее в сухую, прохладную щеку.
—Вечно он что-то чинит. На работе целый день за ним сидят, дома тоже. Ты бы его отвлекала больше, хозяйством занималась. А то он как тот… работяга на мельнице. — Она сняла пальто и аккуратно повесила его на спинку стула, хотя вешалка была в двух шагах. Ее прическа, тугая седая волна, не шелохнулась. Она села на свое место во главе стола, которое никто не занимал, даже когда ее не было. Ее трон.
Сергей вышел из кабинета только когда все уже сидели за столом. Он выглядел усталым, помятым. Поцеловал мать в макушку, кивнул сестре, мне улыбнулся виноватой, короткой улыбкой. Сегодня это был не мой муж, а сын Галины Петровны и брат Марины. Я знала эту его трансформацию. Миротворец, старающийся быть невидимкой, пока буря не пронесется мимо.
Первые пятнадцать минут прошли в привычном ритме. Разговор тек медленно и вяло, как суп, который я разливала по тарелкам.
—Суп немного жидковат, — заметила Галина Петровна, поднося ложку ко рту. — Но на вкус ничего. Картошка разварилась.
—Я люблю, когда так, — осторожно вставил Сергей.
—Ты много чего любишь, — парировала мать, но беззлобно. Пока.
Марина рассказывала о своем новом проекте, о повышении, о том, как она «выбила» себе служебную машину получше.
—Надо уметь себя подавать, — говорила она, ловко орудуя ножом и вилкой. — Скромность сейчас не в цене. Если ты не заявишь о себе, тебя сомнут. Вот и все.
—Умница, — одобрительно кивнула Галина Петровна. — Всегда знала, что ты добьешься. Не то что некоторые, — ее взгляд скользнул по мне, — которые прячутся за домом да семьей, а потом удивляются, почему мир их не замечает.
Я молчала, ковыряя вилкой картофель. Мое молчание было щитом. Но Галина Петровна сегодня явно готовилась это молчание пробить.
— Кстати, об семье, — начала она, откладывая ложку. Голос ее стал сладковатым, ядовитым. — Аня, как там дела с наследством твоей чудачки-тетки? Лиды, кажется? О ней ведь все забыли сразу после похорон? Как собачка на улице сгинула, а хозяева уже новый коврик стелют.
Воздух на кухне сгустился, стал вязким. Сергей замер с ложкой на полпути ко рту. Марина заинтересованно приподняла бровь.
Я почувствовала,как все мышцы внутри меня напряглись, будто готовясь к удару.
—Какое наследство, мама? — спросил Сергей, слишком быстро, слишком неестественно. Он знал. Мы говорили об этом мельком, и я просила его не поднимать эту тему.
—Ну как же, — развела руками Галина Петровна с притворным удивлением. — Такая женщина самостоятельная была, художница. Домик у нее был, мастерская в центре, наверняка денег скопила. Небось, Аннушка уже все документы проверила, ключики прибрала? Надо же думать о будущем. Особенно о своем.
Она смотрела на меня, и в ее глазах горел холодный, любопытный огонек. Она копила эту фразу как оружие. Ждала момента. И вот он настал.
Я смотрела на свою тарелку, видя не картошку, а размытое белое пятно. Горло сжалось. Галина Петровна произнесла это так, будто речь шла о каком-то грязном, постыдном деле. О наследстве. О деньгах. Она всегда умела перевернуть все с ног на голову, вывернуть наизнанку любую, даже самую светлую память.
—Я не проверяла документы, — тихо сказала я, поднимая на нее глаза. — И ключей у меня нет. Тетя Лида сама все решила. Давайте не будем об этом за столом.
—Почему же не будем? — наращивала обороты свекровь, наслаждаясь моментом. Ее пальцы постукивали по краю тарелки. — Это же семейное дело. Сергей — твой муж, значит, и его дело тоже. Мы, Сергей, всю жизнь на честное имя работали! Копейку к копейке. А тут такая удача — родственница с состоянием. Скромничать не надо. Надо головой думать.
Сергей тяжело вздохнул.
—Мама, хватит. Какое состояние? Мастерская в ветхом доме, дача-развалюха. Тетя Лида жила скромно.
—Жила скромно, а могла бы и помочь! — резко встряла Марина, отодвигая пустую тарелку. — Я вот, например, в свое время в бизнес вкладывалась, риски несла. А тут готовенькое. Ты только присмотри за Аней, Сергей, — она бросила на меня колючий взгляд, — чтобы она не унесла все в свою семью. У нее ведь манера — с виду тихая, а самой, наверное, уже с юристом консультировалась. Самое лакомое выберет.
Это было уже слишком. Слово «лакомое» прозвучало так гадко, так мерзко, будто речь шла не о памяти тети, а о куске мяса, на который набросились шакалы.
—Моя семья — это вы, — сдавленно произнесла я, чувствуя, как дрожат пальцы. — И Сергей, и Никита. И моя мама. И тетя Лида была моей семьей. А вы… вы что делаете?
—Мы проявляем здравую практичность, дорогая, — отрезала Галина Петровна. Ее голос стал жестким, как сталь. — В жизни надо уметь считать. А то витаешь в облаках, рисуешь свои картинки за копейки, а потом муж спину гнет, чтобы всем хватало. Или не хватает? Может, поэтому у нас такие скромные ужины? — она обвела взглядом стол, хотя он ломился от еды.
Сергей побледнел.
—Мама, прекрати. Аня работает. И зарабатывает хорошо.
—Хорошо? На безделушки? На краски? — свекровь фыркнула. — Я вот бухгалтером тридцать лет проработала, каждый рубль на счету. Это называется ответственность. А не детские игры.
Во мне что-то надломилось. Не злость, а какая-то леденящая, горькая ясность. Я видела их всех отчетливо: Марину с ее жаждой признания любой ценой, Галину Петровну с ее верой, что весь мир измеряется в деньгах и контроле, Сергея, который прятал глаза, потому что боялся и той, и другой стороны. И себя — ту, которая годами терпела эти уколы, пряталась за своей работой и тишиной, лишь бы не раскачивать лодку.
Лодку, которая и так была готова перевернуться от одного неверного слова.
Я медленно положила салфетку на стол.
—Вы правы, Галина Петровна, — сказала я, и мой голос прозвучал странно ровно в натянутой, как струна, тишине. — Я консультировалась. Но не с юристом.
Она насторожилась, уловив новый тон. Марина перестала разглядывать свой маникюр.
—Я консультировалась с нотариусом тети Лиды, — продолжала я, глядя прямо в холодные глаза свекрови. — Ровно месяц назад. После похорон. Мне было интересно, кому она оставила свои «несметные богатства». Кому досталось это «лакомое» наследство, о котором вы так пекутся.
— Ну и? — выдохнула Галина Петровна, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Было жадное, нетерпеливое любопытство. — Кому? Не томи.
Сергей смотрел на меня, и в его глазах читался немой вопрос и страх. Он боялся правды. Боялся, что она окажется еще страшнее, чем эти перепалки.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух обжигает легкие.
—Она оставила все не мне, — сказала я четко, разделяя слова, как удары молотка. — И не вам, Сергей. И не вам, Галина Петровна. И уж тем более не тебе, Марина. Она отписала ВСЕ. Каждую копейку, мастерскую, дачу, даже свои старые кисти и краски. Всё. Одному человеку.
Наступила мертвая тишина. Было слышно, как на кухне тикают часы и гудит холодильник. Галина Петровна замерла, ее рука с вилкой застыла в воздухе.
— Кому? — наконец выдавила она, и в этом слове прозвучала уже не просто жадность, а какое-то животное недоверие. — Любовнику какому-нибудь? Старая дура! Я так и знала! Мошеннику, который ее обдурил!
Я покачала головой. Во мне поднималась волна странного, почти нездорового спокойствия. Я держала в руках ту самую бомбу, и сейчас собиралась взорвать ею их маленький, тесный, жадный мирок.
— Нет, — сказала я тихо. — Не любовнику. И не мошеннику. Она оставила все молодому художнику. Парню по имени Артем. Ему двадцать шесть лет. Она знала его всего пять лет.
Марина громко рассмеялась, резко, истерично.
—Боже правый! Пять лет! Да она в маразме была! И ты это скрывала? Ты позволила, чтобы какая-то шпана…
—Заткнись, Марина, — внезапно, хрипло произнес Сергей. Он смотрел только на меня. — Анна, что ты говоришь? Кто этот парень?
Я перевела взгляд на него, и мне вдруг стало его жаль. Жаль его растерянности, его страха, его вечной позиции между молотом и наковальней.
— Это ее самый удачный проект, — сказала я, повторяя слова, которые навсегда врезались мне в память. — Ее настоящее наследство. И сейчас я расскажу вам, кто такой Артем. И почему тетя Лида выбрала именно его. А вы тогда решите, кто тут на самом деле думает только о деньгах.
Тишина в кухне стала густой, тягучей, как сироп. Даже Марина замолчала, уставившись на меня с немым вопросом. Галина Петровна опустила вилку. Она лежала на тарелке с тихим, унизительным звяканьем.
— Пять лет, — прошептала она, и в ее голосе была не ярость, а какое-то ошеломленное непонимание. — Пять лет против родной крови. Она что, тронулась умом в конце?
Я откинулась на спинку стула, внезапно ощутив страшную усталость. Но внутри горел холодный, чистый огонь.
—Она была в здравом уме и твердой памяти. И была мудрее всех нас, собравшихся здесь. Она видела дальше одного дня и своего собственного брюха.
— Анна, хватит намеков, — хмуро сказал Сергей. — Расскажи, если уж начала.
Я кивнула, собираясь с мыслями. Перед глазами встало лицо тети Лиды — не старое и больное, каким я видела его в последний раз, а озаренное внутренним светом, каким оно было, когда она рассказывала мне об Артеме.
—Она встретила его на набережной пять лет назад. Осенью, как сейчас. Он сидел на раскладном стульчике, закутанный в потрепанную куртку, и рисовал портреты туристов за копейки. Она прошла мимо, потом остановилась, вернулась. Смотрела, как он работает, полчаса. Не на портрет, а на его руки. На то, как ложится штрих. Сказала, что у него «честная линия». Такое у нее было выражение.
— Романтический бред, — фыркнула Марина, но уже без прежней уверенности.
— Она купила у него рисунок, самый дорогой, какой он предлагал. Заплатила в пять раз больше. И спросила: «Почему не учишься?». Он покраснел, сказал, что нечем платить, да и поздно ему, двадцать один год, а у него за плечами только детский дом и вечерняя школа. — Я сделала паузу, наблюдая за их лицами. Галина Петровна слушала, сжав губы. — Тетя Лида ничего не ответила тогда. А на следующий день пришла снова. И принесла папку. Со своими старыми связями, с контактами преподавателей из художественного училища. Она сказала: «Я дам тебе шанс. Не деньги. Деньги — это как костыль, на них далеко не уйдешь. Я дам тебе инструменты и того, кто покажет, как ими пользоваться. А ты будешь пахать. Каждый день. Без выходных. И если я увижу хоть каплю лени — все кончено».
Марина хотела что-то сказать, но Галина Петровна жестом остановила ее. Ее взгляд стал пристальным, цепким. Она как бухгалтер чувствовала, что здесь кроется нечто большее, чем сентиментальная история.
— И что? Он согласился? — тихо спросил Сергей.
—Он плакал, — так же тихо ответила я. — И согласился. Она оплатила ему подготовительные курсы, потом учебу. Не просто переводила деньги — она ездила с ним, встречалась с педагогами, смотрела его работы, ругала его до слез, хвалила до головокружения. Она воевала за него. Он сбегал два раза. Говорил, что не выдерживает, что он «не того поля ягода». Она его находила и приводила обратно. Не уговаривала. Говорила: «Ты можешь вернуться к своим туристам и пить дешевый портвейн под забором. Или можешь выжать из себя все, на что способен. Выбирай». Он возвращался.
Я помолчала, давая им представить эту картину. Хрупкая, уже немолодая женщина и угловатый, испуганный жизнью парень.
— А где же были мы? — вдруг спросила Галина Петровна, и в ее голосе прозвучала странная нота. Не злость, а что-то вроде ущемленного самолюбия. — Почему она к нам не шла? Сергею помогать, Марине? Своей племяннице, в конце концов? Мы же семья.
Этот вопрос повис в воздухе, и ответ на него был страшнее любой прямой обиды.
—Она приходила, — сказала я, глядя на нее. — Помните, шесть лет назад, когда у Сергея были проблемы с работой? Она предлагала помочь деньгами, чтобы он мог переквалифицироваться, пройти курсы по новой специальности. Вы сказали, что мы справимся сами, что брать деньги унизительно. А на самом деле вы просто боялись, что он выйдет из-под вашего контроля, получив независимость. Марине она предлагала сделать выставку ее фото работ, использовать свои связи. Марина сказала, что не нуждается в благотворительности старой хиппи. А мне… — голос мой дрогнул. — Мне она предлагала оплатить поездку на стажировку за границу. Я отказалась. Потому что Сергей сказал, что ему будет тяжело одному, и что мама будет против, и что это слишком рискованно. Я послушалась. Тетя Лида тогда посмотрела на меня и сказала: «Боюсь, ты закапываешь свой талант в чужой огород, девочка». Я тогда на нее обиделась.
В комнате стало тихо. Слова висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Галина Петровна отвернулась, уставившись в окно в черноту ночи. Сергей опустил голову, его лицо было искажено стыдом.
— А этот… Артем, — с трудом выговорила Марина, — он что, так и жил с ней? Пользовался ее добротой?
—Нет, — резко оборвала я. — Он жил в общежитии. Она запретила ему переезжать к ней. Говорила, что нужно свое пространство. Она платила только за учебу, материалы и скромную еду. Иногда они вместе ходили в музеи, спорили до хрипоты об искусстве. Она покупала ему билеты на поезда, чтобы он ездил на пленэры. Она не покупала ему любовь, внимание или удобство. Она покупала ему будущее. Вложение, — я специально употребила это холодное, деловое слово, глядя на свекровь, — которое окупилось сторицей. В прошлом году он выиграл всероссийский конкурс молодых художников. Его работы уже покупают коллекционеры.
Я достала телефон, пролистала галерею и положила его на середину стола. На экране была фотография: тетя Лида и высокий, худощавый молодой человек с серьезным лицом и яркими глазами стоят в мастерской. Он держит в руках золотую медаль. Она обнимает его за талию, и она, эта восьмидесятилетняя женщина, смеется на той фотографии так беззаботно и счастливо, как я не видела ее никогда.
Все молча смотрели на фотографию. Это молчание было красноречивее любых слов.
— И в завещании, — продолжала я, забирая телефон, — она написала буквально следующее. Я процитирую, потому что выучила наизусть: «Деньги должны идти вперед, как эстафетная палочка. Инвестируйте в тех, у кого есть будущее, а не в тех, кто бесконечно копается в прошлом, пытаясь выкопать себе лишнюю копейку. Артем — мой самый удачный проект, мое самое честное и выстраданное творение. Он мое настоящее наследство миру. Все, что у меня есть, я оставляю ему, чтобы у него были крылья, а не гиря на ногах. А моей семье, которая и так всего добилась сама, я оставляю свою любовь и уверенность, что они справятся и без меня».
Последняя фраза прозвучала как приговор. Как лезвие бритвы, отсекающее все их притязания, всю их жадность, все их лицемерные рассуждения о «семейном».
Галина Петровна побледнела. Ее рука, лежавшая на столе, слегка дрожала. Она пыталась что-то сказать, но только беззвучно пошевелила губами. В ее глазах бушевала буря — ярости, унижения, и, как мне показалось, какого-то страшного, леденящего прозрения. Она хотела опозорить меня при гостях, выставить расчетливой и жадной. А в итоге оказалось, что расчетливы и жадны были они сами, а тетя Лида, чудачка и хиппи, оказалась единственной, кто мыслил по-настоящему по-хозяйски, по-взрослому. Не о накоплении, а о приумножении. Не о вещах, а о человеке.
— Она купила не яхту и не шубу, — тихо, но четко сказала я, вставая. Мои ноги были ватными, но голова — ясной. — Она купила человеку будущее. А вы что купили за свои деньги, Галина Петровна? Право меня судить? Право указывать своим взрослым детям, как им жить? Или вот это… — я обвела взглядом нашу дорогую, но такую чужую кухню, — это безмолвное уважение, которое держится только на страхе и деньгах?
В этот момент в дверном проеме появилась маленькая фигурка в пижаме. Никита. Его волосы были взъерошены, а глаза сонные, но широко раскрытые. Он слышал. Он слышал слишком много для своих семи лет.
Все замерли, глядя на него. Он прошел мимо стола, подошел к своей бабушке. Галина Петровна смотрела на него растерянно, как будто не узнавая.
Никита посмотрел на ее бледное, строгое лицо, потом обернулся, взглянул на фотографию тети Лиды на моем телефоне, которую я все еще держала в руке. Он что-то обдумывал, шевеля губами.
Потом он поднял на Галину Петровну свои чистые, серьезные глаза и сказал тихо, но так, что было слышно каждое слово:
—Бабушка, ты сейчас была очень некрасивой. Тетя Лида была добрая. Она мне мороженое всегда покупала. И смеялась громко. А ты сейчас как злая колдунья из мультика.
Он не кричал, не плакал. Он просто констатировал факт. И этот детский, беспристрастный приговор прозвучал громче любого крика, оскорбления или моего гневного монолога.
Галина Петровна ахнула, будто ее ударили в грудь. Она отшатнулась от него, ее глаза наполнились не гневом, а чем-то паническим, непереносимым. Она, которая всегда требовала уважения, получила его полную противоположность — чистую, незамутненную детскую правду. И это сломало последний оплот ее уверенности.
Она встала, отодвигая стул с таким скрежетом, что все вздрогнули. Не глядя ни на кого, схватив свое пальто, она быстро, почти бегом, вышла из кухни. Через секунду мы услышали звук захлопнувшейся входной двери. Не хлопок, а глухой удар, поставивший точку в воскресном ужине.
После того как за Галиной Петровной захлопнулась дверь, в кухне повисла тяжелая, звенящая тишина. Она была гуще, чем до скандала. Марина первой нарушила ее. Она не вскочила, а медленно отодвинула стул, ее движения были резкими, отточенными.
— Поздравляю, — сказала она ледяным тоном, глядя на меня, но обращаясь скорее к брату. — Блестяще разыгранный спектакль. Разрушить семью одним махом. Теперь ты довольна? Вывела на чистую воду всех жадных и лицемерных.
Она говорила с напускным сарказмом, но в ее глазах читалась растерянность. Ее карьеристская уверенность пошатнулась, столкнувшись с историей, которую нельзя было измерить должностью или доходом.
— Марина, никто никого не выводил, — устало произнес Сергей. Он все еще сидел, уставившись в стол. — Просто прозвучала правда. Которая всем нам оказалась неудобной.
—Какая еще правда? — вспыхнула она. — Правда о том, что твоя тетка спустила все состояние на какого-то подзаборного гения? И мы теперь должны аплодировать? Это не правда, это глупость! И ты, — она ткнула пальцем в мою сторону, — ты специально все это устроила. Вызвала маму на разговор, зная, чем он кончится.
Я не стала оправдываться. Я смотрела на Сергея. Его лицо было серым, осунувшимся. Он поднял на меня глаза, и в них я увидела не упрек, а тяжелое, мучительное понимание.
—Она знала, Марина, — тихо сказал он. — Тетя Лида знала, что делала. Она всегда видела людей насквозь. А мы… мы видели только то, что хотели. Дом. Мастерскую. Счет в банке. Мы вели себя как вороны, делящие блестящие безделушки, когда умирал человек. — Он провел рукой по лицу. — И мама… мама вела себя хуже всех.
Эти слова, сказанные тихо и беззвучно, прозвучали как приговор. Марина ахнула.
—Ты сейчас против матери? После того как она…
—После того как она хотела опозорить мою жену за нашим же столом? Да! — его голос впервые за вечер прозвучал громко и ясно, без тени сомнения. — Она копила это, Марина. Копила злобу и подозрения. А ты поддержала. Ради чего? Чтобы почувствовать свое превосходство? Или чтобы угодить ей?
Марина замерла. Ее роль успешной, независимой женщины трещала по швам, обнажая ту самую «девочку», которая всегда боролась за мамино одобрение, пытаясь затмить брата. Ее высокомерие было щитом, и сейчас этот щит дал трещину.
— Я… я не буду это слушать, — пробормотала она, хватаясь за сумку. — Вы оба… вы оба с ума сошли. Оправдывать эту… эту авантюристку! Отдавать наследство чужому! Это ненормально!
—Ненормально — это считать, что кровь дает право на чужую жизнь, — сказала я. — Даже после смерти.
Марина ничего не ответила. Она быстрыми, нервными шагами вышла из кухни. Через минуту мы услышали, как хлопнула входная дверь во второй раз. Теперь в квартире остались только мы с Сергеем и тихий, испуганный Никита, который все еще стоял в дверном проеме, не решаясь войти.
Сергей встал и подошел к сыну. Он опустился перед ним на колени, взял его за руки.
—Никита, иди, пожалуйста, в комнату. Собери свой рюкзачок. Самые нужные игрушки и вещи. Хорошо?
—Мы куда? — спросил мальчик, глядя широкими глазами то на отца, то на меня.
—Поедешь с мамой к другой бабушке. Ненадолго. Мне нужно… мне нужно немного побыть одному. Договорились?
Никита кивнул, повинуясь твердому, но спокойному тону отца. Он бросил на меня вопросительный взгляд, я улыбнулась ему, как смогла. Он развернулся и побежал в свою комнату.
Сергей поднялся и повернулся ко мне. Он выглядел изможденным, но его взгляд был прямым.
—Ты права, — сказал он просто. — Во всем. Я не поддерживал тебя. Я молчал, когда мама и Марина позволяли себе эти колкости годами. Я думал, что сохраняю мир. А на самом деле я просто боялся. Боялся их неодобрения. Боялся ссоры. Боялся, что мама перестанет… помогать. Связями, советом, деньгами. Я продавал наш покой по частям. И твою гордость в придачу.
Его слова обжигали откровенностью. Это было не оправдание, а констатация горького факта.
—Почему сейчас? — спросила я. — Почему не раньше?
—Потому что раньше не было такого… зеркала, — он горько усмехнулся. — Эта история с тетей Лидой и Артемом. Она как яркий свет. В ней видно все. Кто что стоит. Мама хотела купить уважение и контроль. Тетя Лида купила кому-то будущее. А я… я даже не пытался ничего купить. Я просто сидел в тени и надеялся, что меня не заметят.
Он подошел к окну, глядя в темноту, где, вероятно, его мать садилась в такси или шла по пустынным улицам.
—Ты сказала: «Выбирай, с какой семьей ужинать». С той, где считают деньги, или с той, где ценят людей. — Он обернулся. — Для меня это не выбор. Моя семья — это ты и Никита. Все остальное… это просто родственники. С которыми, возможно, уже ничего не осталось общего. Кроме воспоминаний.
Во мне что-то дрогнуло. Это была не победа, не торжество. Это была большая, взрослая грусть.
—Я не хочу, чтобы ты выбирал между мной и матерью, Сергей. Это тупик. Я хочу, чтобы ты выбрал сам себя. Того, кто не боится сказать «нет». Кто может защитить свою жену и сына. Даже от собственной матери.
— Я понял это, — кивнул он. — Слишком поздно, но понял. Иди к маме. Побудьте там. Мне действительно нужно время. Чтобы разобраться в себе. И чтобы… поговорить с матерью. Один на один. Без тебя, без Марины. Как взрослый со взрослым. Если, конечно, она захочет этот разговор.
Я поняла, что это правильный шаг. Самый трудный для него. Не бегство за мной, не оправдания перед матерью, а стояние на своих двух ногах.
Через пятнадцать минут Никита и я были готовы к выходу. Я выкатила небольшую сумку на колесиках. Сергей помог нам одеться в прихожей. Натянутая, неловкая тишина.
— Пап, а ты приедешь? — спросил Никита, обнимая отца за шею.
—Обязательно. Очень скоро. Мы с тобой сходим в тот самый зоопарк, в который все собирались, ладно?
—Ладно.
Сергей посмотрел на меня поверх головы сына. В его глазах была тревога, сожаление и что-то еще, что походило на решимость.
—Прости меня, — тихо сказал он. — За все.
—Прощение — это не волшебная таблетка, Сергей. Его еще нужно заслужить. Своими поступками. — Я не сказала «я тебя прощаю», потому что это была бы ложь. Рана была слишком свежа.
Я открыла дверь. Холодный воздух снова встретил нас.
—Анна, — окликнул он меня. Я обернулась. Он стоял в свете прихожей, и его фигура казалась одинокой, но уже не согнутой. — Спасибо. Что не сдалась. Что не стала такой, как они.
Я кивнула и вышла, за руку с сыном. Дверь закрылась не со скандальным хлопком, а с тихим, окончательным щелчком.
Мы шли к машине. Небо по-прежнему было затянуто сплошной пеленой, но где-то вдали, над заводскими трубами, виднелось багровое зарево ночного города — не свет, а его отблеск. Я усадила Никиту, села за руль. Завела двигатель, и теплый воздух подул в лицо.
В зеркале заднего вида наше окно светилось желтым квадратом среди темных окон подъезда. В нем мелькнула тень — Сергей стоял и смотрел нам вслед. Он не махал рукой. Он просто стоял. И этот неподвижный силуэт говорил больше, чем любые слова.
Я тронулась, и окно поплыло, смешалось с другими огнями, исчезло.
Скандал не разрушил мою семью. Он обнажил ее гнилой фундамент, который мы годами замазывали штукатуркой вежливости. Теперь предстояло решать — строить заново, наконец-то честно, или разойтись по разным руинам. Но впервые за долгие годы я чувствовала не гнетущую тяжесть, а пустоту, в которой можно, как ни странно, дышать. И в этой пустоте, холодной и неуютной, уже не было места лицемерию. Только горькая, трудная правда. И с нее, как я теперь понимала, все только начинается.