«Твоё место — на кухне», — заявила богатая кузина, намекая на её недорогое поношенное платье. Но уже на следующее утро к воротам подъехала герцогская карета, чтобы увезти её во дворец.
Обеденный зал Палаццо Монтеверде представлял собой триумф роскоши и власти. Двадцать три канделябра освещали длинный стол из красного дерева, за которым двадцать гостей-аристократов ожидали прибытия молодого герцога и начала банкета.
Бьянке Россетти было двадцать два года, роскошные каштановые волосы собраны в простую косу, обёрнутую вокруг головы, зелёные глаза, горящие внутренним неспокойным огнём, потуплены — давно научились скрывать боль. В её простом тёмно-сером платье, отделанном аккуратными, но слишком обычными кружевами, она чувствовала себя пятном на безупречной ткани этого мира.
Ещё два года назад у неё было другое праздничное платье, зелёное, под цвет её глаз. Она носила его в те редкие дни, когда отец, мелкий помещик, ещё не окончательно разорившийся, пытался сохранить видимость прежней жизни. Бьянка помнила запах земли на его руках, когда он, вернувшись с поля, пытался оттереть её от трещин на ладонях перед ужином. «Мы не бедны, мы — переживаем временные невзгоды и переносим их достойно», — бывало повторял он.
Но невзгоды лишь умножались, долги росли. После его смерти не осталось ничего, кроме этих долгов и старой, запущенной земли. Граф Монтеверде, очень дальний родственник, закрыл долги и забрал земли, а ей предложил «кров и стол» и место компаньонки возле своей дочери. «Приживалка» — это слово, которое Бьянка слышала много раз в первые же дни от перешёптывающихся слуг.
Её кузина Виолетта три дня тому назад, настояла, чтобы Бьянка тоже присутствовала на банкете. «Важно, чтобы ты пришла», — сказала она с той улыбкой, которую Бьянка научилась бояться. Улыбка Виолетты была непредсказуемой, как, впрочем, и она сама. Она могла то в порыве доброты подарить Бьянке вышедшую из моды шаль или своё старое платье, то на следующий день, при гостях, заметить, как та «неумело держит вилку, прямо как деревенская девка». Она то требовала, чтобы Бьянка сидела с ней за вышиванием и читала ей, то приказывала помочь на кухне или в прачечной. Избалованная барышня словно находила радость в том, чтобы постоянно напоминать Бьянке, как непрочно её место в этом доме, как неустойчива грань между дальней бедной родственницей и прислугой. И как, в конечном счёте, всё в жизни бедной девушки зависит от её, Виолетты, настроения.
Теперь Бьянка понимала, почему её позвали. Она была живым напоминанием о социальной пропасти, контрастом, на фоне которого блеск Монтеверде сиял ещё ярче.
— Бьянка, дорогая, — голос Виолетты прорезал гул разговоров, — иди сюда, садись рядом со мной.
Каждое слово истекало фальшивой сладостью, уже знакомой до тошноты.
Зал внезапно затих. Двадцать пар глаз обратились к Бьянке, пока она пересекала сияющий мраморный пол. Виолетта, в платье из голубого шёлка, вышитого серебром, улыбалась, указывая на стул справа от себя. Бьянка приблизилась, стараясь игнорировать нарастающий вокруг шёпот.
Она уже собиралась сесть, когда Виолетта подняла руку.
— Подожди.
Её улыбка превратилась в нечто острое, как лезвие. Она, точно стоя на сцене, оценивающе оглядела собравшихся.
— Я передумала насчёт твоего места здесь.
Она сделала театральную паузу.
— Взгляни на своё платье, Бьянка. Взгляни на свои руки. Они ведь знают больше о тазах и утюгах, чем о фарфоре, не так ли?
Бьянка почувствовала, как кровь стынет в жилах. Вокруг стола гости замерли в предвкушении спектакля. Пожилая женщина, увешанная драгоценностями, поднесла веер к губам, глаза её злорадно блестели.
— Ты не принадлежишь к этому обществу, — объявила Виолетта, грациозно поднимаясь. — Твоё место — на кухне. Там, где твоя… естественная среда.
Последовавшая тишина была густой, тяжёлой. Бьянка видела, как граф Монтеверде, её благодетель, отвёл взгляд, сделав вид, что изучает узор на скатерти. Она сжала кулаки. Почти год унижений, почти год жизни на птичьих правах, где каждую крошку ей подавали с напоминанием о её долге.
Она не заплачет. Не доставит им этого удовольствия.
— Я всё и так прекрасно понимаю. Незачем было звать меня, чтобы в очередной раз напомнить мне очевидное, — сказала она тихим, но чётким голосом, поворачиваясь к выходу.
Но уже мгновением раньше двустворчатые двери зала распахнулись и впустили молодого представительного мужчину. Это был герцог Алессандро Валенти, наследник герцогства Монтефиоре. Высокий, со строгими чертами несколько смуглого лица и пронзительным взглядом. На нём был безупречный чёрный костюм. Каждый сантиметр его осанки излучал власть.
Атмосфера изменилась мгновенно.
— Ваша светлость! — граф Монтеверде вскочил, низко кланяясь. — Какая огромная честь видеть вас в моём скромном жилище!
Виолетта побледнела, а через минуту её щеки запылали румянцем, глаза заблестели. Все в зале встали. Только Бьянка осталась неподвижной у двери.
Молодой герцог лишь кивнул графу в ответ на приветствие. Его глаза устремились на оказавшуюся возле него Бьянку.
— Эта юная дама очень расстроена и собиралась уйти, — сказал он глубоким голосом, заполнившим пространство. — Кто-нибудь объяснит мне, почему?
Воцарившаяся тишина была абсолютной. Было бы слышно, как муха пролетит. Виолетта поспешила ответить, но её голос предательски задрожал.
— О, ваша светлость, это просто… это моя кузина, Бьянка. Она незначительная особа. Она просто… я попросила её…
Герцог прервал её одним движением руки, даже не повернувшись к ней. Его взгляд оставался прикованным к Бьянке.
— Синьорина, вас попросили удалиться?
Бьянка подняла подбородок. Кажется, для неё готовилось очередное унижение. Но чего ей было бояться ещё?
— Мне сказали, что я не принадлежу к этому столу, ваша светлость. Я бедна. Это, по-видимому, делает меня недостойной разделить трапезу с особами высокого ранга.
По залу пробежал шокированный ропот. Граф Монтеверде покраснел.
— Бьянка, не подобает так говорить с герцогом! Ваша светлость, прошу простить её. Она всего лишь невежественная девушка, которая не знает…
— Тише.
Одно слово,но произнесённое с такой властностью, что граф замолчал, словно ему на рот повесили замок. Воцарилась абсолютная тишина.
Герцог приблизился к девушке. Взгляд его был не жалостливым, а оценивающим.
— Ваша прямотa — редкая монета в подобных стенах, — сказал он после глубокого раздумья. Затем обернулся к хозяевам. — Место, которого вы её лишили, кажется мне слишком скромным. Она будет сидеть рядом со мной.
Это была не просьба, а приказ. В зале повисло изумлённое молчание, когда он подвёл её к столу и сам отодвинул для неё стул рядом с почётным местом. Бьянка села, но чувствовала она себя не героиней, а разменной монетой в какой-то чужой игре.
В гробовой тишине принялись рассаживаться и другие гости. Виолетта вернулась на своё место, но с её лица исчезли все следы прежней надменности, их сменило неверие, разочарование и едва ли не боль. Казалось, она вот-вот упадёт в обморок.
Банкет продолжился в несколько напряжённой атмосфере. Герцог много беседовал с Бьянкой, что не могло не укрыться от внимания прочих гостей. Он спрашивал её о жизни, прошлом, надеждах. И она, оправившись от первоначального шока, отвечала честно, без приукрашиваний и фальшивой скромности.
— Мой отец был мелким землевладельцем, — рассказывала Бьянка. — Когда он умер, я узнала, что он влез в долги, потому что хотел обеспечить своей семье достойную жизнь. Но из его последнего предприятия ничего не вышло. Моя мать умерла тремя годами ранее. Я потеряла всё. Граф Монтеверде закрыл долги в счёт тех небольших земель, что оставались за нами, а мне предложил приют и место компаньонки при синьорине, но они каждый день напоминают о моём долге перед ними.
— У вас нет никакого долга, — твёрдо сказал герцог. — Милость, предлагаемая в обмен на унижение, — не милость. Это жестокость, маскирующаяся под добродетель.
Виолетта, слышавшая каждое слово, опустила голову. Бьянка опустила свою тоже. Такое напряжённое внимание к ней, такое тёплое участие… Это настораживало. Что нужно молодому герцогу, наследнику одного из самых могущественных домов, от разорившейся провинциалки? Развлечение? Удовлетворить мимолётный каприз накануне того, как его обручат с какой-нибудь маркизой или княгиней?
Когда банкет закончился, он предложил проводить её.
— Зачем вы это сделали? — спросила Бьянка прямо, когда они остались в пустом коридоре. — Позабавиться? Показать свою власть над спесью Монтеверде?
Он удивился её резкости.
— Я всего лишь оценил ваше достоинство и умение владеть собой в самых неприятных обстоятельствах.
— Моё достоинство не нуждается в публичных демонстрациях, — парировала она. — А ваше внимание может стоить мне и того немногого, что у меня осталось. Репутации. Покоя. Я и так здесь — приживалка. Не делайте из меня ещё и…
Она запнулась.
— И что? — мягко спросил он.
— Игрушку, ваше высочество. Мне хватит и своих теперешних унижений.
Он смотрел на неё долго, а потом кивнул, как будто приняв какое-то решение.
— Вы ошибаетесь во мне. Но доказывать это словами бессмысленно. Позвольте хотя бы исправить сегодняшнюю несправедливость и обиду, которую вам нанесли перед банкетом. Завтра за вами приедет моя карета. Я хочу показать вам Монтефиоре.
— Нет, — ответила Бьянка твёрдо. — Благодарю, но нет.
— Почему?
— Потому что я не верю во внезапные благородные порывы от чистого сердца. Верю в расчёт, долг и условности. А вы, если не ошибаюсь, должны скоро вступить в выгодный династический брак. Ваше внезапное внимание ко мне, девушке без имени и состояния, выглядит… легкомысленным. И для меня — опасным.
Он не стал спорить, лишь слегка склонил голову.
— Как пожелаете. Но дверь в Монтефиоре для вас открыта. Как, впрочем, и этот разговор мы пока что не будем закрывать.
В ту ночь, вернувшись в свою маленькую холодную комнату на чердаке дворца, Бьянка не могла уснуть. Она против воли вновь и вновь переживала сцену в обеденной зале, слова герцога, то, как он защитил её перед всеми. Никто здесь никогда не обращался с ней так — с уважением, с вниманием, словно она что-то значила.
А в другом конце дворца в своих роскошных покоях не спала Виолетта, но по совершенно иным причинам. Её надежды стать одной из претенденток в невесты молодого герцога таяли, а её надменность, доселе считавшаяся привилегией, сегодня столкнулась с силой, которой она не могла противостоять. И теперь она боялась последствий.
Карета от герцога прибыла через пару дней. Это был один из официальных экипажей Герцогства Монтефиоре, чёрный с золотом, с выгравированным на дверцах герцогским гербом. Когда она остановилась перед дворцом Монтеверде, слуги высыпали посмотреть, перешёптываясь.
Посланник спросил про синьорину Россетти и, когда подошла изумлённая Бьянка, ей вручили письмо, написанное рукой самого герцога. Это было приглашение на место секретаря и компаньонки при вдовствующей тётушке его светлости, которая сейчас проживала во дворце Монтефиоре. На оборотной стороне официального письма Бьянка разглядела маленькую приписку: «Приезжайте хотя бы затем, чтобы доказать мне, что я был прав в своём настойчивом уважении к вам. А.».
И она решила поехать. Не из-за его лести, а из-за упрямой горечи и странного желания доказать ему, что он ошибается. Что она — не романтическая героиня из баллады, а реальная женщина с реальной, тяжёлой жизнью. Тем более, в дни, последовавшие за тем злополучным банкетом, её жизнь в палаццо Монтеверди действительно стала невыносимой.
Виолетта ждала её в салоне, бледная и напряжённая.
— Бьянка, — сказала она сдержанным голосом, — я не знаю, что ты сделала тогда вечером на банкете, но…
— Я ничего не делала, — спокойно прервала её Бьянка. — Я лишь была собой и говорила правду.
— Правда, — с горечью повторила Виолетта. — Твоя правда привела тебя в герцогский дворец, в то время как я… — Она замолчала, закусив губу. — Будь осторожна, Бьянка. Ты не готова к тому миру. Он тебя сломает.
Бьянка посмотрела на кузину и впервые почувствовала нечто иное, чем гнев или боль. Она почувствовала жалость. Но сказала она совсем иное:
— Возможно. Но не всё ли равно, что именно сломает столь незначительную особу, как я?
Путь до герцогского дворца занял час. Бьянка смотрела в окно на холмы, окружавшие город, на простирающиеся до горизонта виноградники, на древние поселения на вершинах. Это был мир, который она всегда знала лишь издали, мир, принадлежавший другим.
Палаццо Монтефиоре поразил её не столько роскошью, сколько масштабом. Это был не просто дворец, а целый мир. Герцог Алессандро встретил её без помпы, в простом сюртуке. Он водил её по библиотекам, показывал старинные манускрипты, спрашивал её мнение о многих вещах — а она, к своему удивлению, обнаружила, что может говорить с ним на равных, что её деревенская школа и отцовские книги дали ей больше, чем она думала. Вдовствующая княгиня Мария-Луиза, сестра старого герцога, у которой она должна была теперь служить секретаршей и компаньонкой, оказалась на удивление приятной пожилой особой, — не без странностей, однако почти начисто лишённой спеси графов Монтеверде, прежних «благодетелей» Бьянки.
Но больше всего Бьянку поражало то, как с ней говорил молодой герцог — словно её мнение что-то значило, словно она была ему ровней.
— Ваша светлость, — осмелилась высказаться Бьянка, пока они шли по расписанному фресками коридору. — Вы несколько раз сказали, что вам нужен кто-то с моей честностью, но я не понимаю, что вы имеете в виду. Я неважно образованна, не знакома с политикой или…
— Именно поэтому, — прервал он, останавливаясь. — Синьорина Россетти, могу я называть вас Бьянкой?
Она кивнула.
— Бьянка, я окружён людьми, которые говорят мне то, что я хочу услышать. Льстецами, карьеристами, теми, кто видит лишь мой титул. Тогда на банкете у графа вы говорили с честностью и грубоватой прямотой. Вы не пытались мне угодить или скрыть своё положение. Вы просто озвучивали правду и свои собственные мысли. А это, — добавил он тише, — невероятно большая редкость.
Они остановились у окна, выходившего в сад. Герцог смотрел наружу, заложив руки за спину.
— Через три недели я должен выбрать жену. Это династический долг. Герцог, мой отец, серьёзно болен и хочет убедиться в наследнике прежде, чем… прежде конца.
Бьянка почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди.
— Мне очень жаль...
— Такова жизнь, — сказал он нейтрально. — Но проблема в том, что каждая женщина, которую мне представляли, видит только титул, власть, богатство. Никто не видит во мне в первую очередь человека.
Он повернулся к ней, и в его глазах была уязвимость, которую Бьянка прежде в нём ещё не видела.
— Я прошу вас помочь мне найти ту, что будет настоящей. Ту, что понимает, что такое достоинство. Так же, как его понимаете вы.
Бьянка уставилась на него, поражённая.
— Вы хотите, чтобы я помогла вам выбрать жену?
— Я хочу, чтобы вы помогли мне увидеть то, что скрывается за масками. Вы умеете распознавать фальшь. Я понял это ещё тогда, за ужином у Монтеверде. Вы жили в обоих мирах — мире привилегий и мире тех, кто борется каждый день. Ваша точка зрения бесценна.
— А что получу я взамен? — спросила Бьянка, сама удивляясь своей смелости.
Герцог улыбнулся.
— Мне нравится ваша искренность. Взамен я предлагаю вам место здесь, в качестве моего личного советника. У вас будут апартаменты во дворце, достойное жалованье и моя защита. Никто больше не посмеет вас унижать.
Бьянка задумалась. Это было невероятное предложение, превосходящее любые её мечты. Но её что-то тревожило. Она открыла было рот, но возражение так и повисло в воздухе невысказанным душевным смятением. Не спрашивать же в самом деле «А что будет, если мы влюбимся друг в друга?» Да и возможность того, что такой мужчина, как герцог, почувствует к ней что-то серьёзное, была ничтожно мала, Бьянка уже почти с горечью думала об этом. Что же касается её собственных чувств — кому какое дело до них? Она, во всяком случае, считала, что сумеет справиться с ненужной любовью.
— Я принимаю ваше предложение, ваша светлость.
— Алессандро, — поправил он. — Когда мы наедине, зовите меня Алессандро.
Последующие дни пролетели в вихре новизны. Бьянке выделили апартаменты во дворце — три светлые комнаты с видом на сады. К её услугам были две горничные и целый гардероб изящных платьев. Но больше всего её поразила личная библиотека, которую Алессандро велел для неё обустроить.
Алессандро сдержал слово. Он представил ей кандидаток, которых герцог и совет отобрали в потенциальные невесты. Была графиня Маргерита, красивая и утончённая, говорившая на шести языках, но Бьянка заметила, как та с презрением смотрит на всех, кто чуть ниже неё по рангу. Была баронесса София, умная и образованная, но относившаяся к Алессандро как к трофею, а не как к человеку. Была Камилла, дочь графа ди Мелькиоре, юная, милая и добрая, но такая неуверенная, что казалось, вот-вот растает.
— Что вы думаете? — спрашивал Алессандро после каждой встречи.
И Бьянка отвечала честно, указывая на то, что подметила.
— Зачем вам моё мнение? — спросила она однажды. — Вы всё равно выберете ту, что нужна герцогству.
— Чтобы не забыть, как выглядит правда, — ответил он. — Меня с детства окружали люди в масках. Вы же никакой маски не носите. Это… освежает.
Бьянка чувствовала, как между ними натягивается незримая нить. И боялась её. Он был герцогом. У него была обязанность вступить в выгодный брак, укрепить союзы. Его интерес к ней мог быть лишь капризом, интеллектуальным флиртом перед тем, как сделать скучный, но необходимый для человека его положения шаг. А она… она начинала чувствовать слишком много. Каждый его взгляд, каждое случайное прикосновение отзывались в ней тревожным эхом. Она отстранялась, старалась быть холодной, но это становилось всё труднее. Бьянка влюблялась и знала, что это самая глупая и опасная вещь, которую она могла сделать.
А тем временем Виолетта из Монтеверде стала писать ей ядовитые письма, то насмешливые, то полные притворной заботы. «Берегись, кузина, — предупреждала она. — Ты для него — полевой цветок, сорванный у дороги. Полюбуется и бросит. А тебя потом никто замуж не возьмёт, даже конюх».
Наконец, старый герцог объявил о большом бале. Это должно было быть официальное событие, когда Алессандро выберет свою будущую супругу. Все были в волнении, а герцогский дворец превратился в улей лихорадочной деятельности.
Бьянка, казалось бы, должна была радоваться. За эти недели во дворце она даже научилась танцевать благодаря терпеливому учителю, которого Алессандро ей назначил. Она подружилась с некоторыми фрейлинами, с теми немногими, кто относился к ней с искренним уважением. Она стала, во всех смыслах, другим человеком — не той униженной девушкой, что приехала сюда. Но её сердце было тяжёлым.
В день бала, готовясь в своих апартаментах, Бьянка смотрела на своё платье, висевшее перед зеркалом. Оно было прекрасно — из изумрудно-зелёного шёлка, который Алессандро заказал специально для неё. «Чтобы подчеркнуть ваши глаза», — сказал он тогда с улыбкой, от которой у неё на мгновение перехватило дыхание.
Одна из её горничных, юная девушка по имени Лючия, помогала ей надеть его.
— Вы прекрасны, синьорина, — сказала она искренне. — Молодой герцог не сможет отвести от вас глаз.
— Молодой герцог будет смотреть на женщину, которую выберет в жёны, — ответила Бьянка голосом, прозвучавшим горше, чем она хотела бы.
Лючия посмотрела на неё с сочувствием.
— Вы влюблены в него, правда?
Бьянка не ответила, но ей и не нужно было — в ту минуту ответ был написан на её лице.
— Может, вам стоит сказать ему, — тихо сказала Лючия.
— С какой стати? — Бьянка отвернулась к окну, глядя на сады, освещённые факелами к балу. — У него есть долг. Я — никто. Я всего лишь девушка, которой повезло быть спасённой от унизительной милостыни.
— Вы не только это, — настаивала Лючия. — Я наблюдала за вами эти недели. Герцог ищет вас глазами, когда вы входите в комнату, он чаще улыбается, когда вы рядом. А вчера, когда та маркиза отпустила презрительное замечание о вас, я видела, как он стал таким холодным, что эта женщина чуть не лишилась чувств от страха.
Бьянка почувствовала, как сердце заколотилось.
— Это ничего не значит. Герцог — добрый человек, он защищает тех, о ком заботится, как защищал бы любого.
— Тогда продолжайте обманывать себя, — с грустной улыбкой сказала Лючия.
Бальный зал превратился в сказочное место. Тысячи свечей освещали пространство, свежие цветы украшали каждый угол, а оркестр играл музыку, наполнявшую воздух волшебством. Присутствовала знать со всего герцогства, все в своих самых роскошных нарядах.
Когда вошла Бьянка, многие обернулись. За эти недели она стала известной при дворе — «девушка, которую спас герцог», как называли её некоторые. Другие шептались, что она нечто большее, что Алессандро увлечён ею, но не может признать этого публично.
Алессандро был окружён тремя главными кандидатками: графиней Маргеритой в огненно-красном платье, привлекавшем все взгляды; баронессой Софией, элегантной в тёмно-синем; леди Камиллой, в нежном бледно-розовом. Все три были прекрасны, все три идеально подходили для своей роли.
Бьянка стояла в стороне, наблюдая, как он вращается в центре внимания. И когда Алессандро, внезапно оставив всех, подошёл и пригласил её на танец, мир странно сузился до вступительных звуков вальса и его глаз.
— Бьянка, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего она раньше не слышала. — Потанцуйте со мной.
— Алессандро, это не подобает, — прошептала она. — Вам следует танцевать с…
— Потанцуйте со мной, прошу вас, — повторил он, и это была не просьба, а почти мольба.
Она взяла его руку, он повёл её в центр зала, и они закружились. Бьянка знала па, но танцевать с Алессандро было не то же самое, что с учителем. Это было похоже на полёт.
— Вы ослепительны сегодня, — сказал он, глядя ей в глаза.
— Не так, как ваши кандидатки, — ответила она, стараясь сохранить лёгкий тон.
— Не говорите так, — твёрдо сказал он. — Не принижайте себя. Никогда.
Пока они танцевали, Бьянка ощущала на себе взгляды. Графиня Маргерита смотрела на них ледяным взором. Баронесса София, казалось, что-то высчитывала. Леди Камилла опустила глаза, будто не смела смотреть.
— Алессандро, — тихо сказала Бьянка, — вам нужно сделать выбор сегодня вечером.
— Я знаю.
— И кого же вы выберете?
Он не ответил сразу, продолжая вести её в танце. Затем, когда музыка подходила к концу, он наклонился к её уху.
— Вас. Я бы выбрал вас. Если бы мог.
Бьянка почувствовала, как слёзы навернулись на глаза.
— Но вы не можете!
— Нет, — признал он, и в его голосе была глубокая боль. — Не могу. Герцог нуждается в союзах. Герцогству нужна стабильность. А у вас… У вас нет титула. Нет земель. Нет ничего, что совет мог бы принять.
Музыка смолкла. Они остановились, всё ещё рядом, всё ещё держась за руки.
— Тогда выберите ту, что сделает вас менее несчастным, — прошептала Бьянка, освобождая свою руку. Молоденькую и робкую дочь графа, например. — А я… — её голос дрогнул, — я уеду. Я не могу остаться здесь и смотреть, как вы женитесь на другой.
— Бьянка, нет!
Но она уже повернулась и пошла прочь сквозь толпу. Никто не остановил её. Никто не посмел заговорить с ней.
Бал продолжился, но Алессандро не сделал выбора в тот вечер. Он пообещал объявить своё решение следующим утром перед герцогом и советом. Новость быстро разнеслась, и дворец наполнился сплетнями и пересудами.
Добравшись до своих апартаментов, Бьянка лихорадочно начала собирать свои немногие вещи, чтобы в тот же вечер покинуть Палаццо Монтефиори и никогда больше не видеть Алессандро.
В одиннадцатом часу резкий стук в дверь вырвал её из хаоса сборов и отчаянных мыслей.
— Бьянка, открой! — это был голос Алессандро.
— Нет! Пожалуйста, Алессандро, уйдите!
— Откройте эту дверь, или я выломаю её!
Она открыла, слёзы струились по её лицу.
— Что вам от меня нужно? Разве мало мне мучений? Скажете, я ещё должна присутствовать на вашей свадьбе с другой?
Алессандро вошёл, закрыв за собой дверь. Его лицо было маской мучения.
— Вы думаете, я этого хочу? Думаете, это не разрывает меня изнутри?
— Тогда зачем вы здесь? — выкрикнула она. — Уходите! Выбирайте свою идеальную невесту и оставьте меня в покое!
— Потому что я люблю вас! — почти выкрикнул он. — Да поможет мне Бог! Я люблю вас! Люблю вашу силу, вашу честность, ваше мужество. Люблю то, как вы смотрите на мир, как не согнулись, даже когда все пытались вас сломать. Я люблю вас, Бьянка, и в этом моя мука!
Бьянка застыла, не в силах вымолвить слово.
— Но одной любви мало! — продолжал он, и голос его дрогнул. — У меня есть долг, ответственность, тысячи людей, зависящих от моих решений. Я не могу быть эгоистом. Не могу поставить своё сердце выше блага герцогства.
— Тогда зачем вы говорите мне это? — прошептала Бьянка. — Зачем вы делаете мне так больно?
— Потому что вы заслуживаете это знать. Потому что когда я женюсь на другой, я хочу, чтобы вы знали — не потому, что я люблю вас недостаточно. А потому, что просто не могу ввергнуть герцогство в хаос ради собственного счастья.
Он приблизился, взял её лицо в свои руки.
— Но я клянусь вам, Бьянка Россетти: я никогда вас не забуду. И если найдётся хоть какой-то способ быть с вами рядом, я найду его.
Он поцеловал её. Это был отчаянный поцелуй, полный всего, чего они не могли иметь, всего, что теряли. Когда они разомкнули губы, оба плакали.
— Идите, — сказала Бьянка. — Идите, прежде чем я передумаю и стану умолять вас бежать со мной.
Алессандро кивнул, сжав челюсти, но не ушёл сразу. С минуту он ещё пристально смотрел на неё и вдруг сказал резко и отрывисто:
— Завтра я сделаю кое-что. По крайней мере, попытаюсь. Дай мне один день. Останься. Если ничего не изменится — я сам помогу тебе уехать, куда глаза глядят.
И она осталась. Не из-за надежды, а из-за странной, гибельной неспособности отказать ему в последней просьбе.
В ту ночь Бьянка лежала без сна, под утро она слышала в коридоре шаги, взволнованные голоса. А на рассвете — настойчивый стук в дверь. Это была Лючия с широко раскрытыми глазами.
— Синьорина, вам нужно срочно прийти в зал совета! Случилось невероятное!
Зал совета был уже полон народу, когда Бьянка вошла. Старый герцог Монтефиори был бледен и слаб, но взгляд его был остёр. Алессандро стоял перед ним, а рядом с герцогом был пожилой мужчина, которого Бьянка никогда не видела, одетый в официальное платье королевского нотариуса.
— А, синьорина Россетти, — сказал герцог, увидев её. — Как раз та, кого мы хотели видеть. Подойдите.
Бьянка подошла, смущённая и испуганная. Взгляд Алессандро встретился с её взглядом, и в нём она увидела нечто похожее на… надежду.
— Расскажите мне о вашей семье, — без предисловий сказал герцог. — Ваш отец, из какой он был семьи?
— Он… был мелким землевладельцем, ваша светлость.
— Семья Россетти владела небольшим поместьем близ… близ Вальверде, — закончил герцог. — А ваша мать, какая у неё была девичья фамилия?
— Катерина Сантелли, — ответила Бьянка, всё более недоумевая. — Но я не понимаю, зачем…
Герцог наклонился вперёд.
— А ваша бабушка по материнской линии, помните ли вы, как её звали?
— Элена Сантелли.
— А девичья фамилия?
Бьянка запнулась. В голове роились обрывки смутных воспоминаний, но никакое имя не всплывало.
— Не знаю, — просто ответила она. — Дело в том, что я её совсем не помню. Дома редко о ней говорили, но я слышала историю, что от бабушки отреклась её семья за то, что она вышла замуж за моего деда, простого торговца.
Герцог многозначительно обменялся взглядом с нотариусом, который кивнул.
— Покажите ей документы.
Нотариус приблизился к Бьянке с кожаной папкой старинной работы.
— Синьорина Россетти, последние две недели по просьбе герцога Алессандро я проводил тщательные исследования вашей родословной и обнаружил нечто… исключительное.
Он открыл папку, освободив пожелтевшие от времени документы.
— Ваша бабушка, урождённая Элена ди Монтальто, была не просто мелкой дворянкой, как вы могли бы подумать. Она была младшей дочерью маркиза ди Монтальто, одной из древнейших и уважаемых семей герцогства. Когда она вышла замуж за вашего деда против воли семьи, её действительно лишили наследства. Но… — он указал на особый документ, — по законам герцогства дворянские титулы не могут быть полностью упразднены по крови. Они переходят по женской линии при отсутствии прямых наследников мужского пола.
Бьянка смотрела на него, не в силах ничего осознать.
— Что вы хотите сказать?
— Я говорю, — с улыбкой произнёс нотариус, — что маркиз ди Монтальто умер пятнадцать лет назад, не оставив наследников мужского пола. Его единственный сын погиб на войне, а дочери умерли бездетными. Кроме вашей бабушки, у которой была ваша мать. А у вашей матери — вы.
Сердце Бьянки забилось так сильно, что ей показалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди.
— Значит ли это, что я…
— Вы — последняя прямая наследница дома Монтальто, — объявил герцог, с трудом поднимаясь. — По законам герцогства титул маркизы ди Монтальто по праву принадлежит вам. Как и земли, владения и все соответствующие права.
Бьянка почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это было невероятно. Слишком невероятно, чтобы быть правдой. Она украдкой посмотрела на Алессандро, словно желая прочитать по его лицу разгадку странного случая. Однако лицо влиятельного герцога было каменной маской ожидания, и прочитать по нему что-либо в данную минуту было совершенно невозможно.
Вокруг стояли члены совета, старый нотариус с бесстрастным лицом, сам больной герцог. Документы выглядели подлинными, ветхими, с настоящими печатями…
— Вы согласны, — старый герцог прервал её размышления, — принять титул и исполнить свой долг перед семьёй Монтальто?
— Этого… не может быть, — сумела выговорить Бьянка. — Я была… бедной. Я была никем.
— Вы пребывали в неведении относительно своей истинной сущности, — поправил её герцог. — Но кровь не лжёт. Как и юридические документы. У вас более чем достаточно доказательств, чтобы предъявить права на свой титул.
Нотариус положил на стол другие бумаги.
— Земли Монтальто всё это время управлялись советом в отсутствие законного владельца, но теперь они принадлежат вам. Это одно из самых богатых поместий в герцогстве. Виноградники, оливковые рощи, деревни. Вы, по праву рождения, одна из самых богатых и влиятельных женщин страны.
Бьянка смотрела на Алессандро, глаза её наполнились слезами. Он всё знал заранее, или же это он сам… Теперь понятно, почему он умолял её вчера не уезжать.
— И это значит… — Бьянка не решалась закончить фразу.
Герцог улыбнулся. Искренне, несмотря на болезнь.
— Это значит, дорогая моя маркиза, что вы более чем подходите, чтобы выйти замуж за моего сына. Более того, вы одна из самых престижных невест, на которых мы только могли надеяться.
— Если вы всё ещё хотите принять мою руку, — сказал Алессандро. — После всего, что случилось. После того как я заставил вас страдать. Бьянка, я люблю вас. Я любил вас, когда думал, что вы всего лишь девушка с золотым сердцем. Я люблю вас ещё больше теперь, когда знаю, что у вас есть и благородная кровь, идущая в паре с этим сердцем. Вы выйдете за меня?
Бьянка разрыдалась.
— Да. Тысячу раз да!
Он обнял её, и зал совета взорвался аплодисментами. Герцог смеялся, вытирая глаза. Нотариус улыбался с профессиональным удовлетворением.
— Есть ещё кое-что, — сказал герцог, когда шум утих. — Алессандро, ты правильно поступил, привезя её сюда. Но теперь нам нужно решить ещё один вопрос.
— Какой, отец?
— Граф Монтеверде и его дочь Виолетта. Они обращались с маркизой ди Монтальто как со служанкой. Унижали её публично. Это оскорбление не только ей, но и самой короне. Нам с тобой.
Его лицо стало суровым.
— Что же вы предлагаете?
— Пусть маркиза сама решит, как поступить, — сказал герцог, глядя на Бьянку. — Это ваше право.
Бьянка размышляла недолго. Да, она могла уничтожить Виолетту и графа. С её новым статусом она могла добиться их социальной, а может, и финансовой гибели. Вот только зачем?
— Я не хочу мести, — быстро сказала она. — Я лишь хочу, чтобы они поняли, что достоинство не имеет ничего общего с титулами или богатством. Я была достойна уважения, даже когда была бедна. А они вели себя… не совсем достойно, даже обладая всеми своими привилегиями.
Алессандро поцеловал её руку.
— Ты благороднее любого, кого я когда-либо знал.
— Но, — добавила Бьянка с улыбкой, в которой была искра решительности, — я хочу, чтобы граф вернул то, что положено. Мой отец задолжал ему деньги — да. Но теперь, с моими новыми средствами, я могу выплатить эти долги и вернуть то, что принадлежало моей семье. Пусть вернёт земли моего отца, которые он скупил за бесценок. И, возможно, — продолжила она, — я смогу помочь другим людям, оказавшимся в таком же положении, как я, — тем, кого граф эксплуатировал в их бедности.
Герцог хлопнул в ладоши.
— Великолепно! Правосудие без жестокости! Мой сын сделал верный выбор!
В последующие дни новость распространилась по всему герцогству как пожар. Бедная девушка, униженная на банкете у графа, оказалась маркизой, последней наследницей одного из древнейших родов страны и выходила замуж за герцога.
Виолетту вызвали ко двору для принесения формальных извинений. Когда она вошла в тронный зал и увидела Бьянку, сидящую рядом с Алессандро, одетую в роскошные одежды и с достоинством носящую тиару дома Монтальто, она побледнела.
— Маркиза, — сказала она дрожащим голосом, низко кланяясь, — я смиренно прошу у вас прощения за то, как обращалась с вами. Надеюсь, меня хотя бы отчасти может извинить лишь то, что я не знала и даже предположить не могла…
— Ты точно знала, кто я, — спокойно, но твёрдо прервала её Бьянка. — Я была твоей кузиной. Я была человеком. То, что ты не знала о моём титуле, не оправдывает той жестокости.
Виолетта опустила голову, краска стыда растеклась по её лицу.
Свадьбу сыграли месяц спустя, на пышной церемонии, собравшей знать со всего герцогства. Прошли месяцы. Молодые жили в Монтефиоре. Алессандро был внимателен, нежен. Бьянка привыкала к своему новому статусу и старалась много учиться: управлению имениями, французскому языку, этикету. Иногда по ночам, глядя на спящего мужа, Бьянка думала о той папке с документами. О выражении лица нотариуса. О том, как быстро всё решилось, точно по мановению руки сказочного волшебника.
Однажды вечером они гуляли по саду. Была осень, и с виноградников Монтальто, её виноградников, привезли первое вино нового урожая.
— Ты счастлива? — спросил он, держа её за руку.
Она не ответила сразу.
— Скажи честно, — её голос был тихим в вечерней тишине, — Что бы было сейчас с нами, если бы не нашлись эти бумаги о маркизате? Я вот часто думаю, кого бы ты тогда выбрал в жёны и где бы сейчас была я…
Он остановился и повернулся к ней. В его глазах отражался закат — тёплый, золотой и… неясный.
— Я нашёл бы способ быть с тобой, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Любой ценой.
Она посмотрела на него, пытаясь разглядеть в этих словах правду, игру, сделку или что-то иное, большее. Но он лишь притянул её к себе, и его губы коснулись её губ, и разговор был окончен.
Любой ценой. Слова висели в прохладном воздухе. Они могли значить всё, что угодно. И Бьянка поняла, что, возможно, никогда не узнает наверняка, на чём построено её счастье — на древнем пергаменте или на воле человека, который полюбил её. И, прижавшись к нему, она решила, что, наверное, это и не так важно. Важно было то, что здесь, в его объятиях, глядя на багровеющие холмы её — настоящих или подаренных — земель, она наконец-то чувствовала себя дома. А сомнения, как и положено теням, остались позади, на пороге освещённой залы, где когда-то началась их история.