Вечеринка для новичков в Академии искусств имени Глинки проходила не в каком-нибудь шумном клубе, а в самой что ни на есть академической обстановке — в просторном, немного помпезном холле второго этажа, где обычно устраивали камерные концерты и лекции. Кто-то из старшекурсников догадался передвинуть в сторону несколько рядов стульев, приглушить хрустальные люстры, оставив гореть только бра на стенах, и поставить у рояля небольшой стол с лимонадом, печеньем и фруктами. Музыка лилась из колонок — что-то джазовое, ненавязчивое. Казалось бы, идеальная обстановка для неформального знакомства. Для Анны же это был очередной этап адаптации к новому миру, где каждый шаг нужно было продумывать.
Она стояла у огромного окна, за которым уже сгущались ранние осенние сумерки, и старательно изучала узор на паркете, чувствуя себя белой вороной в своём простом синем платье. Вокруг бурлила жизнь: группы студентов смеялись, обсуждали педагогов, делились впечатлениями от первых занятий. Анна поймала себя на мысли, что слушает не разговоры, а тембры голосов, ритмы речи, как если бы это была сложная полифоническая пьеса, в которой у неё не было своей партии. Её спасали Катя и Сергей, брат и сестра, с которыми она познакомилась на вводной лекции по истории музыки. Катя, живая и болтливая скрипачка, уже успела перезнакомиться с ползала, а её брат Сергей, добродушный контрабасист исполинского роста, стоял рядом с Аней как молчаливая скала, изредка что-то бормоча в усы.
— Смотри, смотри, — вдруг нервно дёрнула Катя Анну за рукав, понизив голос до conspiratorial шёпота. — Идёт. Сам Волконский.
Аня подняла глаза. И всё вокруг как будто выключилось — и джаз из колонок, и гул голосов, и её собственные тревоги. В центр зала, будто на сцену, входила группа молодых людей. И в центре этой группы был Он.
Дмитрий Волконский. Его имя она слышала ещё до поступления, в контексте почти мифическом: «вундеркинд», «преемник маэстро Петрова», «будущее русской фортепианной школы». Она представляла себе некое бесплотное существо из газетных статей. Реальность оказалась куда более… ощутимой.
Ему было года двадцать, не больше. Высокий, с темными, чуть вьющимися волосами, собранными в небрежный хвост у шеи, и с таким поразительно красивым, но холодным лицом, что оно казалось выточенным из мрамора. Он не шёл — двигался с лёгкой, почти кошачьей грацией, уверенный в том, что пространство вокруг принадлежит ему по праву. Улыбался он особым образом — уголки губ приподнимались, но до глаз улыбка не доходила, оставаясь где-то на уровне вежливой усмешки. Он что-то говорил своим спутникам, и те заливались подобострастным смехом. Даже в полутьме он излучал сияние успеха, врождённого превосходства и той лёгкой скуки, которая бывает у людей, для которых всё слишком просто.
— Ну как? — прошептала Катя, смотря на Аню. — Эффектно, правда? Говорят, он запросто может на любом рояле сыграть любой концерт с листа. И отец у него — сам маэстро Петров. На него тут половина академии молится, а вторая половина тихо ненавидит. Но все без ума.
Анна не ответила. Она наблюдала. Видела, как он ловко взял со стола стакан с лимонадом, как кивнул кому-то через зал, как его взгляд, скользнув по толпе, на мгновение задержался… и встретился с её. Не с ней, а именно с её пристальным, изучающим взглядом. Он на секунду уставился, брови слегка поползли вверх — не с интересом, а с лёгким недоумением, будто увидел незнакомый предмет, случайно закатившийся в его идеально убранные покои. Потом его глаза так же спокойно, без тени смущения, отвели в сторону, как отводят взгляд от картины, не вызвавшей эстетического переживания.
И что-то внутри Ани ёкнуло. Не от восторга. От досады. От этого спокойного, всепоглощающего высокомерия, которым был пропитан каждый его жест.
— Пойдём, Кать, — сказала она подруге, решив, что лучше вернуться в общежитие и пораньше лечь спать.
Но путь к выходу лежал как раз мимо той самой группы. Они с Катей и Сергеем пробирались вдоль стены, и Анна нарочито смотрела прямо перед собой, желая поскорее проскочить этот опасный участок. Именно в этот момент, когда они были в двух шагах, Дмитрий, обращаясь к своему приятелю, громко, на весь уже притихший вокруг зал, произнёс фразу. Фразу, от которой у Анны кровь бросилась в лицо.
— …Нет, ты послушал того валторниста из Перми? — с лёгкой усмешкой говорил Дмитрий. — Чистая техника, да. Но это же патока какая-то, эта провинциальная чувствительность. Без косточки. Без нервов. Как будто играют не для зала, а для своей бабушки на кухне. Мило, конечно, но к искусству имеет отдалённое отношение.
Он говорил не о ней. Совершенно точно, он даже не знал о её существовании. Он просто делился своим острым, язвительным мнением, как и всегда. Но каждое слово отозвалось в Анне огненным, обжигающим стыдом. «Провинциальная чувствительность». «Для своей бабушки на кухне». Это был точный, ядовитый выстрел в самое сердце её самоощущения. Это была насмешка над всем, что она привезла с собой: над теплотой её старого зала, над слезами Петра Ильича, над верой её родителей. Всё, что для неё было святым и настоящим, в его устах звучало как некий досадный недостаток, признак дурного вкуса.
Она замерла на месте. Катя ахнула и схватила её за локоть, понимая всё. Сергей нахмурился. А Анна, не думая, повернулась и посмотрела прямо на Дмитрия Волконского. Он уже кончил говорить и снова подносил стакан к губам, но заметил её взгляд. Остановился. В его глазах промелькнуло то же лёгкое недоумение.
— Извините, — прозвучал её собственный голос, тихий, но чёткий, на удивление ровный. — Я не совсем поняла. А что, игра для бабушки на кухне — это что-то плохое?
В зале стало тихо. Даже джаз из колонок как будто притих. Все в радиусе пяти метров замерли, наблюдая за сценой. Дмитрий медленно опустил стакан. Он окинул её взглядом с ног до головы — тот самый оценивающий, холодный взгляд, который она уже видела у его отца на прослушивании. Но здесь не было беспристрастности. Здесь была лёгкая, едва уловимая искра раздражения.
— Я не говорил, что это плохо, — парировал он, сохраняя невозмутимость. — Я говорил, что это не имеет отношения к высокому искусству. Это разные категории. Домашнее музицирование и сцена — как… ну, как суп, который вы сварили, и изысканное блюдо от шеф-повара.
Он улыбнулся своей холодной улыбкой, явно считая, что этим сравнением ставит точку в дискуссии. Но Анна не отступала. Щёки горели, а внутри всё кричало от несправедливости.
— А по-вашему, изысканное блюдо нельзя сварить с душой? Только по учебнику? — выпалила она. — Или «нервы», о которых вы говорите, — это обязательно должно быть высокомерно и холодно?
На лице Дмитрия промелькнуло настоящее удивление. Видимо, его давно никто не оспаривал так прямо, а уж тем более некая «новичок», чьё имя он даже не знал. Его спутники переглянулись.
— Вы, видимо, сами из тех, кто предпочитает суп, — произнёс он уже с откровенной снисходительностью, делая шаг в сторону, явно показывая, что разговор окончен. — Что ж, у каждого свои вкусы. Приятного аппетита.
Это был финальный, убийственный аккорд. Он повернулся к ней спиной, и его группа, как по команде, последовала за ним, заслонив его от Ани. Разговор в зале постепенно возобновился, но теперь многие поглядывали на неё — кто с сочувствием, кто со скрытым злорадством.
Аня стояла, чувствуя, как её захлёстывает волна унижения и злости. Злости не только на него, но и на саму себя — за то, что ввязалась, за то, что показала, как это её задело.
— Ань, не обращай внимания, — зашептала Катя, обнимая её за плечи. — Он всегда такой. Звездная болезнь в чистом виде. Пойдём отсюда.
Аня кивнула, позволила увести себя. Но, выходя из зала, она на мгновение оглянулась. Дмитрий Волконский снова стоял в центре внимания, что-то рассказывал, и его смех, звонкий и самоуверенный, нёсся через весь холл. Их взгляды снова встретились — её, полный обиды и вызова, и его, холодный, чуть насмешливый.
Это была не встреча. Это было столкновение. Столкновение двух миров, двух правд, двух пониманий музыки и жизни. И Анна, уже спускаясь по лестнице, сжала кулаки. Она доказала себе, что сможет сыграть перед его отцом. А теперь в её душе зажглась новая, тлеющая искра — желание доказать и ему. Доказать, что его «провинциальная чувствительность» может быть куда сильнее и настоящей, чем все его столичные «нервы». Это была плохая первая встреча. Но, как это часто бывает, именно такие встречи оказываются самыми важными.