Стрелка на приборной панели лежала на нуле. Лежала уже минут пять – я всё ждала, что вздрогнет, приподнимется, даст мне ещё пару километров. Не вздрогнула.
До Нового года – три часа. Бензина – ноль. Метель – такая, что дворники не справляются.
Я выключила двигатель и сидела в темноте, слушая, как ветер бьёт в стёкла. Телефон показывал одну палочку связи – и ту пунктиром, ненадёжно. Навигатор завис на последней точке: «До пункта назначения 47 км». До Ленки. До тёплого дома, до шампанского, до притворства, что всё хорошо.
Не доеду.
Я вышла из машины – ветер ударил в лицо, снег забился под воротник. Фары ещё горели, выхватывая кусок заметённой дороги и стену леса по обеим сторонам. Трасса пустая. Ни огней, ни звуков, только вой метели.
И тут я увидела свет.
Жёлтый, тёплый – в окнах дома, который стоял чуть в стороне от дороги, за редкими соснами. Я не заметила его раньше – наверное, потому что смотрела только на дорогу. Дом был двухэтажный, тёмное дерево, скатная крыша, уже заваленная снегом. Во всех окнах первого этажа горел свет.
Я пошла к нему.
***
Крыльцо было расчищено – кто-то недавно работал лопатой. Я поднялась по ступеням, сбила снег с ботинок. Постучала.
Тишина. Потом шаги – тяжёлые, мужские.
Дверь открылась.
Он был высоким – ближе к пятидесяти, седина на висках, ранняя и резкая. Карие глаза – внимательные, но не цепкие. Смотрел на меня без удивления, словно ждал.
– Метель, – сказала я. – Бензин кончился. Трасса перекрыта.
Он кивнул.
– Входите.
Я переступила порог. В доме пахло деревом и чем-то съестным – тушёное мясо, что ли. Тепло ударило в лицо так, что я на мгновение зажмурилась.
– Я тоже не планировал встречать праздник, – сказал он, закрывая дверь. – Но теперь нас двое.
Я хотела спросить, что он имеет в виду. Не спросила.
***
Его звали Глеб.
Он провёл меня в большую комнату – камин, старый диван, стол у окна. Ёлки не было. Я заметила это сразу – в таком доме, в такую ночь, ёлка должна была быть. Но её не было.
– Сюда, – он указал на кресло у камина. – Согреетесь. Чай? Или что-то покрепче?
– Чай. Пожалуйста.
Он ушёл на кухню. Я осталась одна и начала осматриваться.
Дом был чистый, ухоженный – но странно пустой. На полках стояли книги – много, в старых переплётах. Я подошла ближе. На корешке одной из книг было имя – написанное от руки, чернилами. Зачёркнуто. Аккуратно, но решительно – одной чертой.
Я посмотрела на стену над камином. Там висели часы – и ничего больше. Но вокруг часов – светлые прямоугольники на обоях. Там раньше были фотографии. Много фотографий.
Их сняли.
Глеб вернулся с двумя кружками. Поставил одну передо мной.
– Как вас зовут?
– Вера.
Он кивнул. Не переспросил, не сказал «красивое имя». Просто принял.
– Поужинаете со мной? – спросил он. – Я готовил на одного, но хватит.
– Да. Спасибо.
Мы сели за стол. Тушёное мясо с картошкой – простое, сытное. Я ела молча. Он тоже не говорил. За окном метель выла, била в стёкла, но здесь, в тепле, это казалось далёким.
– Вы живёте один? – спросила я наконец.
Он помолчал.
– Да.
Я не стала уточнять. Но в доме не было женских вещей – ни тапочек у двери, ни чашки с цветами, ни шали на кресле. Ничего. И всё-таки – зачёркнутое имя. Снятые фотографии. Кто-то здесь был. Кого-то здесь больше нет.
***
После ужина он предложил мне вторую комнату на первом этаже.
– Чистое бельё, – сказал он. – Я сейчас принесу. Если хотите – душ в конце коридора.
– Спасибо.
Я взяла свою сумку из машины – он вышел со мной, помог откопать дверь. Метель не утихала. Машина превратилась в сугроб.
– До утра точно не проедете, – сказал он. – Даже если бензин найдётся.
Я кивнула. Я уже и не думала уезжать.
В комнате было тепло и тихо. Узкая кровать, комод, торшер. Окно занесено снегом наполовину. Я села на кровать и только сейчас поняла, как устала.
Ехала от Москвы, ехала от пустой квартиры, ехала от себя. Семнадцать лет брака – и всё. В ноябре мы подписали бумаги. Он уже жил с ней. Я ещё жила с его вещами – и не могла заставить себя их выбросить.
Я машинально поправила браслет на запястье.
Глеб заметил этот жест за ужином – я видела, как его взгляд задержался на моей руке. Не спросил. Может быть, понял. Может быть, у него свои шрамы.
***
Около одиннадцати свет погас.
Я лежала в темноте и слушала, как метель грохочет снаружи. Потом услышала шаги – Глеб стучался в дверь.
– Вера?
– Да, я не сплю.
– Линия оборвалась. У меня есть свечи, но они наверху, на чердаке. Поможете найти?
Я встала, накинула свитер. Глеб ждал в коридоре с фонариком.
– Сюда. Лестница в конце.
Чердак был холодный, тёмный. Луч фонарика выхватывал старые вещи – чемоданы, лыжи, коробки. Глеб светил мне, пока я пробиралась между ними.
– Там, у стены, – сказал он. – Красная коробка со свечами.
Я нашла красную коробку. А рядом – другую. Картонную, запечатанную скотчем. На крышке – дата, написанная от руки: декабрь 2023.
И ниже, прямо на скотче – записка. Листок из блокнота, приклеенный криво. Почерк женский, округлый.
«Больше никогда».
Я застыла.
– Вера? – голос Глеба снизу. – Нашли?
– Да.
Я взяла обе коробки и спустилась вниз.
***
Мы зажгли свечи в большой комнате. Огонь камина ещё горел, но уже еле-еле. Глеб подбросил дров.
Я положила картонную коробку на стол.
– Это было рядом со свечами.
Он посмотрел на неё. Ничего не сказал. Лицо его не изменилось – но я видела, как он сжал челюсть.
– Вы не обязаны объяснять, – сказала я.
– Нет. – Он сел напротив. – Вы нашли. Вы имеете право знать.
Он помолчал. На улице метель стихла – или мне показалось.
– Лена, – сказал он. – Моя жена.
Я ждала.
– Она погибла. Год назад. Двадцать восьмого декабря.
Три дня до Нового года. Почти ровно год назад.
– Это, – он указал на коробку, – ёлочные игрушки. Она купила новые – хотела сделать мне сюрприз. Мы двадцать пять лет украшали ёлку одними и теми же, а она решила: хватит. Купила целую коробку. Спрятала на чердаке. Написала эту записку – «Больше никогда» – имея в виду старые игрушки. Больше никогда не будем наряжать ёлку старыми.
Он замолчал.
– Она не успела, – сказала я.
– Нет. Авария. Гололёд. Её больше нет.
Я смотрела на записку. «Больше никогда». Она имела в виду одно. Он читал это иначе – год читал.
– С тех пор, – сказал он, – я не наряжаю ёлку. Не могу. Снял все фотографии – не мог смотреть. Зачеркнул её имя на книгах – не мог читать.
– А теперь?
Он посмотрел на меня.
– Не знаю. Год прошёл. Иногда мне кажется – я забываю её голос. И это страшнее всего.
На часах было без двадцати двенадцать.
– Расскажите мне о ней, – сказала я.
***
Он рассказывал.
Про то, как они познакомились – в девяносто девятом, в очереди за билетами на какой-то концерт. Про то, как она терпеть не могла его привычку разбрасывать носки. Про то, как она пела на кухне – фальшиво, но с таким удовольствием, что он не мог сказать ей об этом.
Про то, как она хотела ребёнка. Не получилось. Они смирились – или притворились, что смирились.
Про то, как она любила Новый год – больше всех праздников. Ставила ёлку в начале декабря. Покупала подарки всем – соседям, почтальону, случайным людям.
Про то, как она сказала ему за неделю до смерти: «Глеб, я хочу, чтобы в этом году ёлка была особенной».
И про то, как он нашёл эту коробку – уже после похорон. Понял, что это и был её сюрприз. И не смог её открыть.
– Год, – сказал он. – Год она лежит там. Запечатанная.
На часах было пять минут до полуночи.
– Ваша очередь, – сказал он тихо.
***
И я рассказала.
Не всё. Не сразу. Но рассказала.
Про семнадцать лет брака. Про Игоря – так его звали. Про то, как он сказал мне в сентябре: «Вера, я люблю другую». Не «встретил». Не «увлёкся». Люблю.
Про развод в ноябре. Про пустую квартиру, где его вещи всё ещё стоят в шкафу, потому что я не могу их упаковать. Про то, как я ехала к подруге – лишь бы не встречать этот Новый год одной, в четырёх стенах, которые помнят его.
Про то, что иногда мне кажется – я зря прожила эти семнадцать лет.
Глеб слушал молча.
– Браслет? – спросил он, когда я замолчала.
Я посмотрела на свою руку.
– Это не то, что вы думаете. Никаких шрамов. Просто – он подарил. В первую годовщину. Я не могу его снять. И не могу носить.
– Понимаю.
За окном пробили куранты – откуда-то из глубины дома, из старого радиоприёмника.
Полночь.
– С Новым годом, – сказал Глеб.
– С Новым годом.
Мы не чокались. Не было шампанского, не было бокалов. Просто сидели друг напротив друга – два незнакомых человека, которые за эту ночь рассказали друг другу больше, чем близким за годы.
– Легче, – сказала я вдруг, – рассказывать незнакомцу.
– Да, – согласился он. – Легче. Потому что незнакомец не будет жалеть. Не будет лечить. Просто выслушает.
– Вы выслушали.
– И вы.
Свечи догорали. Камин потрескивал. За окном – тишина. Метель стихла.
***
Я не знаю, когда заснула. Где-то между третьим и четвёртым часом ночи – прямо в кресле, у камина. Глеб накрыл меня пледом – я это помню смутно, сквозь сон.
Когда проснулась – было светло.
За окном – белое, слепящее утро. Снег искрился. Ни ветра, ни туч. Небо – голубое, яркое, как бывает только зимой после метели.
Глеб стоял у окна.
– Доброе утро, – сказал он.
– Доброе.
– Трасса открыта. Я слышал трактор на рассвете. И у меня есть канистра бензина.
Я могла уехать. Прямо сейчас. Вернуться к машине, залить бензин, доехать до Ленки, или развернуться и поехать домой. В пустую квартиру. В пустой год.
Могла.
– Кофе? – спросил он.
– Да.
Он пошёл на кухню. Я осталась стоять – и увидела, что картонная коробка лежит на столе. Открытая.
Скотч разрезан. Крышка откинута. Внутри – ёлочные игрушки. Новые, блестящие, в бумажной обёртке. Красные, золотые, серебряные.
Он открыл.
Я подошла ближе. На самом верху лежал шар – красный, с белым узором. Глеб достал его – осторожно, двумя пальцами.
Подошёл к окну. Там, снаружи, росла молодая ель – невысокая, в снегу по пояс. Он открыл форточку. Протянул руку.
И повесил шар на ветку.
Первый за год.
Я смотрела на него – на седину на висках, на мозолистые руки, на то, как он стоит у окна, не поворачиваясь.
– Я остаюсь, – сказала я. – На кофе.
Он обернулся.
Не улыбнулся. Но что-то в его лице изменилось – едва заметно.
– Хорошо, – сказал он.
И пошёл на кухню.
Я осталась у окна. Смотрела, как красный шар покачивается на ветке ели. Как солнце отражается в снегу. Как новый год начинается – не тот, который я планировала. Другой.
Может быть, лучше.