Я до сих пор помню запах этого дома в первое утро после свадьбы: варёная капуста, старый ковёр, дешёвые духи Галины и что‑то кислое, въевшееся в стены ещё до меня. Тогда я думала, что привыкну. Что любовь к Игорю перевесит. Что всё это — временно.
Прошло несколько лет, а дом так и остался не моим. Каждый уголок был помечен её присутствием. Даже на кухне, где я вроде бы хозяйка, каждая банка, каждая ложка подчинялась её порядкам.
— Ты опять нож не туда поставила, — Галина шлёпнула ладонью по столу, звякнули чайные ложки. — Сколько можно учить? Не дом, а свинарник.
Я уже знала: лучше промолчать. Сжать губы, вдохнуть запах подгоревшей подливы и отбеливателя из ванной. От молчания першило в горле, но громкий голос Галины всё равно заглушал мои мысли.
Игорь, как всегда, проходя мимо кухни, притворился, что ничего не слышит. Только, оказавшись в дверях, привычно бросил, не глядя:
— Сами разбирайтесь, бабы.
Эта фраза стала в нашем доме заклинанием. Она снимала с него любую ответственность. Как мокрое полотенце, брошенное под мои ноги.
Иногда, поздно вечером, когда Галина уже засыпала под шум своего любимого сериала, я заходила к Игорю в комнату и пыталась говорить:
— Игорь, мне тяжело тут. Я же не вещь. Я твоя жена.
Он отводил глаза, теребил ремешок часов, словно мальчишка.
— Мама добрая, ты просто её не понимаешь. Не начинай, Лена. Сами разбирайтесь, бабы.
Слово "добрая" застревало у меня между рёбер. Особенно после того дня.
Тогда я была беременна. Маленький срок, но я уже чувствовала — внутри меня есть жизнь. Я носила эту тайну, как свечку под полой, боялась даже дышать громко. Когда рассказала Игорю, он растерялся, но вроде обрадовался. Предложил сказать маме вместе. Я глупо кивнула.
Галина стояла у лестницы, вытирая пол. Ведро, тряпка, её резкие движения.
— Мама, — начал Игорь, — у нас будет ребёнок.
Я помню её глаза. Не радость, не удивление. Расчёт.
— Рано вы спохватились, — прищурилась. — У вас даже своих денег нет, всё на мне. И вообще, ты, девочка, сначала дом научись держать, а потом уже в мамочки играй.
Я попыталась ответить, голос предательски дрогнул:
— Мы справимся. Я работала, помнишь…
— Работала, — она фыркнула. — С твоей работой только на колготки заработать. Игорь, открой глаза. Ты думаешь, кто вас кормит?
Я сделала шаг ближе, и в этот момент она резко развернулась с ведром. Кто кого толкнул — я до сих пор не могу точно сказать. Скользкий пол, удар о ступеньку… Резкая боль, тёмные круги перед глазами.
Врач в больнице тихо сказал: "Случается". А Галина в приёмном покое шипела Игорю:
— Вот тебе и истеричкины мечты. Сама на лестнице носилась, теперь людям голову морочит.
Прошло время, а я так и не дождалась ни извинений, ни сочувствия. Только её бесконечное: "Бесполезная, пустая, ни на что не годная". Слово "пустая" ранило особенно. Как будто она руками вычерпала из меня всё живое.
К её юбилею дом натёрли до блеска. Я полдня мыла полы, вытирала пыль с её бесконечных статуэток, варила холодец, печёнку, салаты. Из комнаты Галины доносился её довольный голос — созванивалась с родственниками, раздавая указания. Запах жареного мяса перемешивался с угрозой грядущего вечера.
Родня съехалась к обеду. Шуршали куртки, громкие голоса, поцелуи в щёку. Я выносила блюда, улыбалась деревянной улыбкой. Галина сияла во главе стола, поправляла свой новый костюм.
— Вот, — громко сказала она, постукивая вилкой по краю тарелки, — живу для сына и для этого дома. Всё сама, своим трудом. А молодёжь нынче… Только и умеют, что в телефонах сидеть да жаловаться.
Все дружно закивали, понимая, на кого намёк. Я опустила глаза в тарелку, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— А ты, Лен, — Галина вдруг повернулась ко мне, — когда уже нас внуками порадуешь? Или так и будешь пустой ходить?
За столом повисла тишина. Кто‑то неловко закашлялся. Я почувствовала на себе десятки взглядов. Игорь смотрел в тарелку, как школьник на контрольной.
— Мама, — попытался он что‑то сказать.
— Что мама? — вспыхнула она. — Женщина без детей — не женщина. Правильно я говорю?
Кто‑то пробормотал: "Не нам судить", но Галина уже не слышала. Я на секунду встретилась взглядом с Игорем — в нём была только усталость и то самое: "Не лезь".
После застолья я ушла на кухню, спряталась за горой посуды. Шум из комнаты стихал, гости рассасывались по углам. Я пыталась дышать ровно, чувствуя на руках запах моющего средства и жареного лука.
Она вошла, не постучав.
— Грязь, — осмотрела раковину. — Я же говорила, надо было заказать еду, а не на тебя надеяться. Всё через одно место.
Я молчала. Просто мыла тарелки. Вода жгла руки.
— И не смей на меня обижаться, — продолжала она. — Я правду говорю. Сыну моему нужна настоящая жена, а не…
Хлопок прозвучал так громко, что я вздрогнула сама. Пощёчина обожгла кожу, в глазах потемнело. Я машинально прижала ладонь к щеке.
В дверях стоял Игорь. Немного покачивался с ноги на ногу, растерянный, будто случайно заглянул не в ту комнату.
— Игорь, — сорвалось у меня. — Ты видишь?
Он тяжело вздохнул и, не глядя ни на меня, ни на мать, произнёс своё вечное:
— Сами разбирайтесь, бабы.
Развернулся и ушёл. Даже не закрыл за собой дверь.
Внутри меня что‑то тихо щёлкнуло. Как выключатель. Сразу стало очень тихо. Слова Галины превратились в пустой шум. Я смотрела на неё, на её перекошенное от злости лицо, и вдруг ясно поняла: всё. Хватит.
— Руки опусти, — сказала я неожиданно ровным голосом. — Не трогай меня больше.
— Ты мне указывать будешь? — она фыркнула, развернулась и пошла к лестнице. — С кем я связалась, Игорь, Игорь… Никакого толку.
Она поднималась медленно, опираясь на перила, ворчала себе под нос. Я вытерла руки о фартук и пошла следом. Ступеньки скрипели под нашими шагами. Запах стирального порошка и старого лака пропитал лестницу.
Каждая ступенька — как год, прожитый в этом доме. Её крики, её насмешки, её "пустая". Мой сорвавшийся ребёнок. Игорь, прячущийся за фразой "Сами разбирайтесь, бабы".
Она остановилась на пролёте, чтобы перевести дух, и обернулась, уже открывая рот для новой порции яда. В этот момент я просто протянула руку и толкнула.
Не сильно. Лёгкое движение. Как будто смахнула со стола надоевшую крошку.
Она удивлённо всхлипнула и поехала вниз. Тело нелепо перевернулось, юбка задралась, руки беспомощно взмахнули в воздухе. Удары о ступени звучали глухо, как удары ковша по мокрому песку. Потом — тишина.
Я стояла, держась за перила, и слушала, как внутри меня разливается ледяное спокойствие. Ни крика, ни слёз. Только ровное дыхание.
— Ма… мам… — выдохнул снизу Игорь. Он застыл у подножия лестницы, глядя на распластанное тело. Рот приоткрыт, глаза круглыми.
Я медленно спустилась. Каждую ступеньку чувствовала под ногой. На полу Галина лежала неудачно: вытянулась почти ровно. Слишком аккуратно, как кукла.
Я присела, словно чтобы помочь, и чуть‑чуть потянула её за плечо, заваливая набок. Рука безвольно ударилась о нижнюю ступень, голова неловко повернулась. Так правдоподобнее.
— Лена… — Игорь дрожал. — Что… как это…
— Она поскользнулась, — спокойно сказала я. — Скажешь врачам: поскользнулась на лестнице. Никто не толкал. Понял?
Он кивнул, как заведённый.
— Понял, — прошептал.
— Звони в скорую, — добавила я, даже не проверив пульс. Внутри уже было знание: там пустота.
Пока он трясущимися руками набирал номер, я прошла на кухню, сняла фартук, тщательно вымыла руки. В зеркале на шкафчике увидела своё лицо: чуть покрасневшая щека, спокойные глаза. Чужое лицо.
Когда приехали врачи и участковый, я уже была готова. Руки дрожали ровно настолько, чтобы выглядело естественно. Голос срывался там, где положено.
— Я была на кухне… посуду мыла… Слышу — грохот, крик, — повторяла я выученную фразу. — Выбежала — она уже лежит. Мы сразу позвонили.
Игорь стоял рядом, бледный, как стена, и кивал на каждое моё слово.
— Да, да, всё так… Мама сама… поскользнулась. Лестница у нас скользкая, мы давно хотели ковёр постелить…
Следователь, женщина с усталым взглядом, ходила по дому, осматривала перила, ступени. Остановилась, глядя на меня чуть дольше, чем нужно.
— Вы с свекровью ладили? — спросила спустя паузу.
— Как обычно, — я опустила глаза. — Она строгая была, но… своя. Родная.
Слово "родная" почти не застряло в горле. Почти.
В больнице нам сказали коротко: не выжила. Я смотрела на белые стены, на строгие лица врачей и думала только об одном: назад дороги нет.
Следователь что‑то записывала в папке, кивнула:
— Падение странное. Будет проверка. Дело мы всё равно откроем, так положено.
По дороге домой Игорь молчал. Пальцы вцепились в руль, суставы побелели. Он пару раз начинал говорить, но каждый раз обрывался.
Дома я сначала пошла не в спальню, а в комнату Галины. Впервые за много лет вошла туда без стука. Запах её духов ещё висел в воздухе, смешиваясь с нафталином и старой бумагой.
Я открыла её тумбочку, потом шкаф с полками, где лежали папки. Документы, бумаги, договоры. Она всегда бубнила, что "всё под контролем". Я просто никогда не задумывалась, что это значит для меня.
Листы шуршали в руках. Свидетельство о праве на дом — на неё. Доля в фирме — на неё и Игоря. Какая‑то хитрая расписка, по которой любые деньги, что проходили через нашу семью, считались "её помощью". Моего имени не было нигде. Ни в одной строке, ни в одном углу.
За все эти годы я оказалась здесь никем. Ни хозяйкой, ни партнёром, ни женой по бумагам. Просто приживалкой, которую в любой момент можно выставить за дверь.
Я села на её кровать, чувствуя под ладонями жёсткое покрывало. На коленях лежала папка с печатями. В голове медленно выстраивалась новая картина. Не только про лестницу и падение. Про весь этот дом, выстроенный на страхе, контроле и её уверенности, что ей всё можно.
Я подняла глаза и увидела в зеркале себя. Ту же, что стояла сегодня на лестнице. Только теперь во взгляде было не только ледяное спокойствие, но и понимание.
Я больше не жертва. Я — единственный человек, который знает правду о том, как Галина "поскользнулась". А значит, у меня есть рычаг. На Игоря, на его решения, на всё, что принадлежало им двоим.
Я аккуратно сложила бумаги обратно, запомнив, где лежит каждая папка. Встала, пригладила покрывало, словно завершая какой‑то старый ритуал.
Эта смерть не сделает меня счастливой. Не вернёт моего ребёнка. Но если уж я перешагнула эту черту, я не отдам им ни одну свою слезу даром.
Я решила: я не просто спрячу свою вину. Я разберу по кирпичику весь их мир, в котором мне отвели место тени. И построю свой. На их обломках.
Следующие недели дом гудел, как улей. Только мёдом там и не пахло.
С утра до ночи хлопали двери, шаркали чужие тапочки, на кухне бесконечно звякали ложечки о края кружек. Родня, которой я раньше видела раз в год на дни рождения, вдруг вспомнила, что у них есть горе.
Тётки приходили с пирогами, крестились у фотографии Галины на комоде, охали:
— Ох, Галочка, рано ты нас покинула…
А потом уходили на кухню, закрывали дверь, и сквозь тонкую перегородку до меня долетало настоящее:
— Дом‑то на кого переоформлять будут, не слышала?
— Гале‑то всё принадлежало, сынок теперь хозяин… если не найдут ничего…
— А невестка?
— Невестка… Невестка как была никем, так и останется.
Я ходила между комнатами, как тень, носила тарелки, подливала чай, вытирала крошки. И слушала. Внимательно, не перебивая.
Чем больше они говорили, тем яснее вырисовывалась привычная схема. Галина годами ломала чужие жизни, а все мужчины вокруг прятались за одной и той же фразой.
— Сами разбирайтесь, бабы, — слышалось то от двоюродного брата, то от старшего дяди, когда за столом вспоминали какие‑то старые истории.
Оказалось, я далеко не первая, кто плакал в этой кухне, зажимая синяк под рукавом. Просто до меня никто не дотолкал Галину до лестницы.
О бывшей невесте Игоря я знала только по обмолвкам: "дурочка, сама всё испортила". И вдруг на сороковой день она появилась на пороге — похудевшая, сжимающая в руках простой пакет с конфетами.
— Я пришла… помянуть, — неуверенно сказала она, встречаясь со мной взглядом.
Игорь ушёл во двор, делая вид, что занят машиной. Свекрови больше не было, запрещать нам разговаривать было некому.
Мы остались на кухне вдвоём. Чайник шумел, на плите тихо кипела кастрюля, пахло лавровым листом и поджаренным луком.
Она смотрела на свои ладони и вдруг тихо сказала:
— Она и меня довела… Я тогда заявление писала. В отделении. Про побои. Про угрозы. Про то, что меня выгоняли среди ночи. А потом всё как будто растворилось. Меня вызвали, сказали: "Лучше забирай, не порть людям жизнь". Я забрала. А Галина потом смеялась: "Думала, против меня что‑то подпишут?"
Я слушала и внутри кивала: да, это очень похоже.
— У неё были связи? — спросила я.
— Не знаю, — пожала она плечами. — Но одна женщина мне шепнула, что все такие заявления она собирает. Лично. Чтобы никто больше не дергался. Сказала: ищи в бумагах. В серванте у неё был тайник. Я не успела… убежала раньше.
Слово "тайник" отозвалось во мне холодком. Я вспомнила тяжёлый старый сервант в гостиной, тот самый, который Галина не доверяла даже домработнице, всё мыла сама, ворча, что "чужие руки всё переломают".
Вечером, когда дом выдохнулся и все разошлись, я открыла этот сервант. Запах пыли и старой полировки ударил в нос. За аккуратно сложенными салфетками, за стопкой праздничных тарелок нащупала доску, которая чуть отходила. Поддела ногтем, потянула.
За доской лежала плоская папка. Резинка лопнула в руках от времени. Бумаги рассыпались по полу.
Заявления. Одно за другим. Женские почерки. "Прошу принять меры… боюсь за своё здоровье и жизнь…". Фамилии одни и те же: двоюродный брат, племянник, даже тот самый тихий зять, который на всех похоронах смотрел в пол. В каждом углу штамп: "Отказано в возбуждении, за примирением сторон". На некоторых внизу приписка: "Заявитель отказался от претензий".
Рядом — расписки. Чужие подписи. Обязательство вернуть деньги Галине при продаже квартир, комнат, долей. Нигде ни слова о том, откуда у старой женщины столько средств и влияния.
Я сидела на полу среди этих бумаг и ощущала не только страх, но и странное облегчение. Я больше не одна сумасшедшая, которая "не ладила со свекровью". Я — звено в длинной цепочке тех, кого годами загоняли в угол.
Следствие тянулось. Следователь приходила, задавала одни и те же вопросы, записывала каждую мою паузу. Родня шепталась, подталкивая Игоря:
— Тебе надо спасать себя и дом. Женщина приходит и уходит, мать не вернёшь.
Игорь таял у меня на глазах. Ночами он ворочался, вздрагивал, а днём становился каким‑то деревянным, чужим. Всё чаще уходил к дяде, который, расправив широкие плечи, успокаивал:
— Всё уладим. Главное — правильно выставить. Ты же не виноват, тебя тоже мучили. Скажешь правду, и всё.
Однажды я проснулась от того, что он стоит в дверях спальни и что‑то держит в руке. Маленький чёрный прямоугольник поблёскивал в тусклом свете ночника.
— Ты что делаешь? — спросила я, ещё не до конца проснувшись.
— Ничего… — он спрятал прибор в карман и отвёл глаза. — Нам надо поговорить.
Потом были крики, слёзы, его обвинения:
— Это ты её довела! Ты всегда её провоцировала! Ты меня между вами рвала!
Слова вылетали из него торопливо, будто он их заранее заучил. И среди всего этого вновь прозвучало привычное:
— Я всегда просил вас разбираться самим! Я не вмешивался!
Я тогда только усмехнулась сквозь слёзы:
— Вот именно, Игорь. Ты никогда не вмешивался.
Я не стала говорить, что давно веду свои записи. Что однажды, после особенно тяжёлой сцены на кухне, я поставила телефон на шкаф и нажала на кнопку. Потом ещё раз. И ещё. На этих записях Галина кричала, шипела, била ложкой по столу, а он, устало морщась, отходил в сторону и привычно бросал через плечо: "Сами разбирайтесь, бабы".
В суде пахло дешёвым освежителем воздуха и мокрой одеждой. Люди шептались в коридоре, глядя на меня. Я чувствовала их взгляды на затылке: "та самая, которая…".
Игорь сидел напротив, на скамье свидетелей, аккуратно пригладив волосы. Вид у него был мученический, под глазами нарисовались тени. Когда его спросили, как складывались отношения между мной и свекровью, он тяжело вздохнул:
— Мама была строгой, но доброй… Она не понимала Ольгу, а Ольга… Ольга часто поднимала на неё голос, могла толкнуть, бросить вещь… Я много раз уводил её, чтобы не доводить до беды…
Он смотрел на судью и в то же время как будто старался не встречаться со мной взглядом. Хотя однажды всё‑таки посмотрел. В его глазах была просьба: "Потерпи. Я спасаю нас обоих". Только я уже знала: он спасает себя и дом.
Прокурор уверенно кивала, перекладывая листы:
— Таким образом, у подсудимой были неприязненные отношения с потерпевшей, имелась почва для умышленного…
Слова текли, как густой сироп, вязли в ушах. Я почти не слышала, как меня называли "хладнокровной", "затаившей обиду". В какой‑то момент я ясно ощутила: если сейчас промолчу, меня аккуратно уложат в тот образ, который они для меня придумали.
Когда пришло моё время говорить, я поднялась. Голос вначале дрогнул, но потом стал твёрже. Я не стала отрицать очевидное:
— Да, я толкнула Галину. Да, она упала. И да, я виновата в том, что не остановилась раньше, — сказала я и услышала, как в зале кто‑то шумно втянул воздух.
Потом я положила на стол папку.
— Но если мы говорим о правде, давайте говорить о всей правде.
Судья приподняла бровь. Прокурор недовольно поморщилась. Я разложила перед ними копии заявлений, тех самых, что нашла в тайнике.
— Это женщины из нашей семьи. И не только. Здесь годами писали одно и то же. О побоях. О вымогательстве. О том, что их лишали жилья, забирали детей, запугивали. Эти бумаги либо пропадали, либо превращались в "примирение сторон". Часть женщин готова сейчас придти и подтвердить свои слова.
Дверь в зал открылась. Вошла бывшая невеста Игоря, та самая, с которой мы пили чай на кухне. За ней — двоюродная сестра, ещё одна женщина, которую я раньше видела только мельком на семейных посиделках, с потухшими глазами. Они подходили к трибуне одна за другой, их голоса дрожали, но слова были чёткими.
— Она била меня, — говорила одна.
— Она устроила так, что меня лишили комнаты родителей, — добавляла другая.
— А Игорь… он всегда говорил: "Сами разбирайтесь, бабы". Он всё видел.
Я смотрела, как на лице прокурора сначала вспыхивает раздражение, потом — настороженность. Судья устало массировал переносицу, но слушал.
В конце я включила свои записи. В зале скрипнули стулья. Голос Галины разрезал тишину:
— Пока ты в моём доме, будешь делать, как я сказала! Поняла? Никаких детей, пока я не решу!..
Мой приглушённый плач. И ровный, отстранённый голос Игоря на фоне:
— Сами разбирайтесь, бабы. У меня свои дела.
Запись за записью. Разные дни, разные поводы, одна и та же формула, за которой он прятался, как за ширмой. В какой‑то момент он вскочил:
— Это вырвано из… из… — Он запнулся, глядя, как судья делает пометку. — Она… она специально…
Но уже было поздно. Внезапно обнаружилось, что образ "забитого сына" не очень вяжется с человеком, который годами подписывал с матерью сомнительные расписки, оформлял на неё чужие квартиры, забирал у женщин последние комнаты, а в свободное время делал вид, что ничего не видит.
Следствие переквалифицировало обвинение. Меня перестали называть хладнокровной. В деле появились слова "необходимая оборона", "аффект", "систематическое насилие". Для Игоря и его дяди открыли отдельные производства — за сокрытие чужих бед и махинации с имуществом.
Приговор всё равно прозвучал, как удар. Реальный срок. Несколько лет. Но с возможностью выйти раньше. Я слушала и понимала: я не оправдана, но и не растоптана. Это была цена за ту минуту на лестнице и за все годы молчания до неё.
Когда за мной закрылась дверь камеры, стало неожиданно тихо. Не было ни Галиныных криков, ни Игоревых "сами разбирайтесь". Только мой собственный дыхание и мысли, которые больше не надо было прятать.
Годы прошли быстрее, чем я ожидала. Я вышла — уже не девочка, которой можно приказать и шлёпнуть по щеке. В городе я сняла небольшую комнату с узким балконом, откуда видно было троллейбусную линию и кусочек парка.
Работать пошла туда, где к моим словам относились серьёзно: в общественную приёмную, где женщины приходили с такими же глазами, какими я когда‑то смотрела на себя в зеркале в свекровиной комнате. Мы вместе писали заявления, звонили по службам, разбирались с бумагами. Без кулаков. Без лестниц. Но и без покорности.
Когда нам предложили дать название нашему новому делу помощи, я не раздумывая сказала:
— "Сами разберёмся".
Я видела, как женщины, услышав эти слова, сначала вздрагивают, будто в них узнавая свои домашние фразы. А потом улыбаются. Потому что здесь они означали другое: мы сами разберёмся с теми, кто привык решать за нас.
Однажды зимой, выходя из небольшой столовой с подносом в руках, я увидела его. Он стоял у стены, сутулясь, в потёртой куртке. В руках — какая‑то папка, лицо осунувшееся. Игорь.
Он узнал меня сразу. Рот приоткрылся, как тогда, у лестницы, когда Галина летела вниз. Губы дрогнули, будто он собирался произнести что‑то привычное.
Мне вдруг ясно представилось, как раньше он сказал бы: "Ну, сами разбирайтесь, бабы, что вам там надо". Только теперь перед ним не стояла ни мать, ни покорная жена. Перед ним стояла женщина, которая уже разобралась. С собой. С ним. С тем домом.
Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. В его глазах было многое — растерянность, обида, какое‑то детское "а меня за что". Но уже не было главного — власти.
— Оль… — начал он.
Я лишь слегка качнула головой. Ни злости, ни жалости — только спокойствие.
— Мне пора, — тихо сказала я.
Развернулась и пошла по снегу к остановке, туда, где меня ждали другие женщины, другие истории. Те, кто пришёл ко мне ровно в тот момент, когда в их доме прозвучало знакомое: "Сами разбирайтесь, бабы".
И на этот раз я знала, что они не останутся с этой фразой один на один.