Тайга не просто не прощает малодушия - она равнодушна к человеческим страстям. Ей нет дела до обид, украденных денег или разбитых карьер. Она существует в вечном цикле жизни и смерти, где единственная валюта — это калории, тепло и осторожность. Для Льва Ивановича, человека, чье имя четверть века назад гремело на международных выставках от Парижа до Токио, этот бесконечный, гудящий ветрами лес стал не просто убежищем. Он стал единственным собеседником, который слушал, не перебивая, и, что важнее всего, никогда не лгал.
Ему шел шестьдесят третий год. Возраст, который в городе считается рубежом перехода к «дачному режиму», обсуждению радикулита и воспитанию внуков. Но Лев жил иначе. Его домом была землянка — сооружение, которое он сам нашел заброшенным охотничьим зимовьем еще двадцать лет назад и кропотливо восстанавливал каждое лето. Это было не просто укрытие, а настоящая крепость: толстые лиственничные бревна, проконопаченные мхом и паклей, обложенные дерном так, что летом крыша превращалась в цветущий луг, а зимой сливалась с сугробами. Лишь труба буржуйки да маленькое, затянутое тройным стеклом окно, смотрящее строго на восток, выдавали присутствие человека.
Внутри пахло не затхлостью, а густым, настоявшимся уютом: сушеной зверобоем и чабрецом, подвешенным пучками под потолком, сосновой смолой, дровами и той специфической кислинкой, которая присуща старой фотохимии. Лев Иванович проснулся не от будильника, а от привычной, тягучей тяжести за грудиной. Сердце. Его старый, изношенный мотор, который работал с перебоями, как двигатель заглохшего грузовика. Сначала это было лишь покалывание, теперь — тупая, давящая боль, напоминающая, что ничто не вечно.
Он медленно сел на узкой лежанке, сколоченной из досок и застеленной оленьими шкурами. Помассировал грудь, чувствуя под пальцами ребристые шрамы времени.
— Ну, тише, тише, старый друг, — прошептал он в полумрак, обращаясь к самому себе. — Еще не время. У нас еще есть дрова, и чай не пит.
Кряхтя, он спустил ноги на пол. Шерстяные носки мягко стукнули по доскам. Каждое движение давалось с усилием, пока тело не разогрелось. Он подошел к печке-буржуйке. Вчерашние угли давно подернулись серым пеплом, но металл еще хранил остаточное тепло. Лев привычными, отточенными движениями настрогал лучины, уложил бересту, чиркнул спичкой. Огонь занялся неохотно, но вскоре загудел, пожирая сухие поленья.
За окном занимался рассвет — холодный, сиренево-стальной, безжалостный. Стекло покрылось причудливыми морозными папоротниками. Лев налил воды из ведра в закопченный чайник и поставил его на плиту.
Пока вода закипала, взгляд фотографа, словно примагниченный, скользнул к стене над столом. Там висела пустая деревянная рамка. Прямоугольник пустоты на бревенчатой стене. Когда-то там была их общая фотография: он и Виктор, молодые, бородатые, смеющиеся, стоят на вершине Саян с камерами наперевес. Теперь — лишь пыль.
Это было ежедневное напоминание о предательстве. Виктор. Человек, которого Лев тридцать лет считал братом, партнером, лучшим учеником. Они вместе месили грязь, делили последний сухарь, вытаскивали друг друга из полыньи. А потом Виктор одним росчерком пера перечеркнул все. Он присвоил себе труд всей их жизни — монументальную "Энциклопедию Севера". Виктор ловко переоформил договоры, забрал негативы, цифровые архивы, всю славу и все гонорары.
Лев помнил тот день в суде. Виктор даже не смотрел ему в глаза. Его адвокаты, холеные и циничные, размазали Льва по стенке, доказав, что старик просто "помогал технически", а автором концепции и снимков якобы был Виктор. Лев вышел из зала суда с гипертоническим кризом и пустыми карманами. Суды сожрали все сбережения. Семья — жена давно умерла, а дочь, поверив в то, что отец "сошел с ума от горя и зависти" (как преподнес это Виктор), отдалилась. Он остался один. И он ушел. Исчез, чтобы не видеть триумф предателя на обложках журналов.
Чайник пронзительно свистнул, вырывая Льва из липких воспоминаний.
— Хватит, — одернул он себя. — Прошлого нет. Есть только чай.
Он заварил крепкий травяной сбор — иван-чай, лист смородины и немного корня родиолы для тонуса. В этот момент тяжелая дверь землянки тихо, протяжно скрипнула.
Лев обернулся, и его лицо, изрезанное глубокими морщинами, впервые за утро осветилось мягкой улыбкой.
— Пришла, хозяйка? Я уж думал, обиделась на вчерашнюю кашу.
В дверной проем, вместе с клубами морозного пара, осторожно просунулась крупная, ушастая голова. Рысинка.
Она появилась у его порога в начале ноября, три месяца назад. Тогда это был не грациозный хищник, а комок боли и страха. Тощая, с торчащими ребрами и ужасной рваной раной на боку — след от встречи с секачом или неудачного падения на острый сук бурелома. Она лежала у его порога и не рычала, только смотрела огромными янтарными глазами, в которых угасала жизнь.
Лев не был ветеринаром, но он знал анатомию боли. Он не делал резких движений. Часами сидел рядом, просто разговаривая с ней тихим голосом. Он оставлял ей еду — пойманную рыбу, куски зайчатины. Потом, когда она от слабости перестала поднимать голову, он решился. Промыл рану хлоргексидином, засыпал стрептоцидом, наложил повязку. Она вздрогнула, но не укусила. Лишь слабо лизнула его руку шершавым языком.
Теперь рана затянулась, оставив шрам, скрытый под густым зимним мехом. Но Рысинка не ушла в чащу. Она стала приходить каждое утро, словно проверяя, как тут ее странный двуногий спаситель.
— Заходи, не студи дом, — притворно проворчал Лев, отодвигаясь от прохода.
Рысь, мягко переступая широкими, как снегоступы, лапами, вошла внутрь. Она была великолепна: кисточки на ушах подрагивали, ловя каждый звук, мощные мышцы перекатывались под пятнистой шкурой. Она подошла к печке и с достоинством легла на домотканый коврик.
Это была странная дружба, невозможная по законам природы. Они могли часами сидеть в тишине. Лев чинил снаряжение, подшивал валенки или перебирал старые объективы, сдувая с них пылинки, а Рысинка просто наблюдала, иногда прикрывая глаза. В этом молчании было больше понимания и тепла, чем во всех пустых светских беседах, которые Лев вел с людьми за последние десять лет.
Прошла неделя. Февраль лютовал, но к концу месяца погода сменилась на ясную и ветреную. Лев заметил, что Рысинка ведет себя необычно. Она отказывалась от еды, не ложилась у огня, а постоянно подходила к двери, скребла ее лапой, оглядывалась на Льва и издавала короткие, гортанные звуки — нечто среднее между мурлыканьем и рыком.
— Да что с тобой? — спросил Лев, откладывая книгу. — На охоту зовешь? Так я тебе не помощник, я старый.
Рысь настойчиво боднула его головой в колено и снова побежала к двери.
— Куда ты меня зовешь? Метель собирается к вечеру, барометр падает.
Рысь выскочила наружу, отбежала к кромке леса и остановилась, оглядываясь. Всем своим видом она говорила: "Иди за мной. Это важно".
Лев тяжело вздохнул. Интуиция фотографа, дремавшая в нем, внезапно проснулась. Звери не тратят энергию попусту. Если она зовет — значит, там что-то есть.
Он надел тяжелый овчинный тулуп, подпоясался широким ремнем. Взял свой старый, но надежный пленочный фотоаппарат с тяжелым длиннофокусным объективом — вещь, которую он берег как зеницу ока. Закинул за спину рюкзак с термосом, аптечкой и пачкой галет.
Они шли долго. Рысинка вела его не привычными звериными тропами в низинах, а вверх, к скалистым грядам, "зубьям", куда Лев в силу здоровья не забирался уже года три. Подъем давался мучительно тяжело. Снег здесь был глубже, наст предательски ломался под лыжами. Сердце колотилось, как пойманная птица, отдавая тупой болью под левую лопатку. Лев останавливался каждые сто метров, опирался на палки, жадно глотал ледяной воздух, который обжигал легкие, и уговаривал себя сделать еще десять шагов.
— Если ты ведешь меня просто посмотреть на красивый закат или на дохлого лося, я тебя отшлепаю, — тяжело дыша, пытался шутить он, вытирая пот со лба.
Рысь сидела на выступе скалы впереди, нетерпеливо помахивая коротким хвостом, и ждала.
Наконец они поднялись на плато, укрытое гигантскими валунами и редким стлаником. Здесь ветер был тише, но мороз чувствовался острее. Рысинка легла на живот и по-пластунски поползла к краю обрыва, за которым открывался вид на скрытую от глаз котловину.
Лев, повинуясь профессиональному инстинкту, сделал то же самое. Он снял лыжи, лег в снег и пополз рядом. Снял толстые варежки, оставшись в тонких перчатках, чтобы чувствовать настройки камеры.
Он осторожно выглянул из-за камня и приник к видоискателю. Сначала он увидел только нагромождение камней и снега. Но потом движение привлекло его взгляд.
Внизу, в ложбине, защищенной от ветра нависающим каменным карнизом, происходило чудо.
Снежные барсы. Ирбисы.
Сердце Льва пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой, но уже не от болезни, а от восторга.
Их не видели в этом регионе больше сорока лет. Ученые официально заявили, что ареал сместился, что здесь они исчезли навсегда из-за браконьерства и изменения климата.
Но внизу играли два котенка. Пушистые, дымчато-серые, с темными неровными кольцами на шкуре, они неуклюже боролись друг с другом, кувыркаясь в снежной пыли. Чуть поодаль, величественная и абсолютно спокойная, лежала мать. Она щурилась на скупом зимнем солнце, ее невероятно длинный, пушистый хвост лежал на снегу, как монаршая мантия.
Руки Льва дрожали. Он заставил себя успокоиться. "Дыши. Выдержка 1/500. Диафрагма 5.6. Фокус".
Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание, превращаясь в камень, и плавно нажал на спуск. Зеркало камеры хлопнуло мягко, но в тишине гор этот звук показался выстрелом. Барсы не услышали — ветер унес звук в сторону.
Щелчок. Перемотка пленки. Щелчок.
Крупный план матери — ее глаза, полные древней мудрости. Игра котят — один прыгнул на другого, подняв облако снега. Их взаимодействие — мать лениво лизнула подбежавшего детеныша.
Лев понимал: он снимает сенсацию. Это было открытие мирового масштаба. Это было живое доказательство того, что природа сильнее статистики и человеческого неверия.
Он отснял две пленки. Пальцы окончательно закоченели и перестали гнуться.
— Спасибо, — одними побелевшими губами прошептал он, глядя на Рысинку.
Та лишь моргнула и зевнула, словно говоря: "Ну наконец-то ты понял, зачем мы здесь".
Они ушли незамеченными, оставив снежных призраков в их тайном королевстве. Обратный путь Лев почти не помнил. Адреналин отступил, и навалилась свинцовая усталость. Но в рюкзаке, завернутые в непромокаемый пакет, лежали сокровища.
Вечером в землянке, при тусклом свете керосиновой лампы, Лев проявил пленку. У него была оборудована крошечная лаборатория в углу. Когда на мокрой бумаге проступили контуры зверей, он не сдержал слез. Снимки были идеальны. Свет, композиция, эмоция. Это была его лучшая работа за всю жизнь
Но тут же поднялась ледяная волна страха.
Если он опубликует это под своим именем, Виктор узнает. У Виктора везде свои люди, он мониторит все профильные издания. Виктор приедет. Он найдет способ снова все испортить. Или, что в тысячу раз хуже, сюда нагрянут толпы "VIP-туристов", желающих увидеть редких зверей, и погубят их. Ирбисы не выносят беспокойства.
Лев ходил из угла в угол. В печке трещали дрова.
Молчать было преступлением перед наукой. Этим животным нужен статус, нужна защита, нужно финансирование охраны, создание полноценного заказника. Если о них не узнают, их могут случайно перестрелять местные браконьеры.
Лев принял тяжелое решение.
Через два дня он собрался в поход до ближайшего поселка лесорубов, где была почта и спутниковая связь. Там работал Кузьмич, старик, который уважал Льва и не задавал лишних вопросов.
В поселке Лев отсканировал лучшие снимки на стареньком сканере Кузьмича. Написал сопроводительное письмо с фейкового электронного адреса. Он не указал своего имени. Не дал точных координат — лишь регион, "Северный хребет".
"Снежные барсы вернулись. Им нужна немедленная федеральная защита. Не ищите автора, ищите способ сохранить вид. Координаты передам только официальным представителям заповедника лично".
Он отправил файлы в редакцию крупного журнала "Природа и Люди", того самого, где когда-то печатались их с Виктором работы.
В столице , в редакции журнала, в светлом кабинете с видом на оживленный проспект, Геннадий Петрович, главный редактор, рассматривал распечатки. Его полные пальцы дрожали, оставляя влажные следы на столе.
— Это бомба, — пробормотал он, протирая очки. — Это сенсация года. Но кто автор?
Он присмотрелся к снимкам. Работа с контражуром. Умение поймать "живой" взгляд. Низкая точка съемки.
— Я знаю этот почерк, — прошептал Геннадий. — Черт возьми, я знаю этот стиль.
Он потянулся к телефону и набрал номер.
— Виктор? Привет. Ты сидишь? Ты не поверишь, что мне пришло на почту. Кажется, твой сумасшедший старик Лев жив. И он нашел золотую жилу. Такую, на которой мы заработаем миллионы, если успеем первыми.
Геннадий был давним подельником Виктора. Именно он помог тогда юридически "оформить" права на книгу на Виктора, получив за это солидный процент и кресло главреда. Они были людьми одного теста — талантливыми дельцами, для которых природа была лишь ресурсом, фоном для их амбиций.
Прошло две недели. Тишину тайги разорвал чужеродный, агрессивный звук. Рев мощных снегоходов.
Лев рубил дрова во дворе, когда на его поляну, сминая кусты, выехали три дорогие машины. Из них вышли люди в яркой, дорогой экипировке. В центре, сняв шлем, стоял Геннадий.
Лев опустил топор. Сердце предательски екнуло, сжавшись в комок.
— Лев Иванович! — широко улыбнулся редактор, раскинув руки, словно они расстались вчера за дружеской чашкой кофе. — Глазам своим не верю! А мы уж думали, ты с медведями породнился. Живой, курилка!
Они вошли в землянку без приглашения, заполнив тесное пространство запахом дорогого одеколона и сигарет. Геннадий сразу перешел к делу, не тратя время на этикет.
— Фотографии гениальные, Лев. Просто гениальные. Но ты же понимаешь, анонимность в нашем мире не продается. Нам нужны точные координаты логова. Нам нужно место.
— Зачем? — глухо спросил Лев, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.
— Как зачем? Мы сделаем эксклюзивный репортаж. Запустим экспедицию... Возглавит ее, конечно, Виктор, как ведущий специалист по кошачьим. Он сейчас на конференции, но уже готовит снаряжение. А тебе мы... ну, скажем, выпишем очень солидную премию. Купишь себе квартиру в городе, заживешь как человек.
— Уходите, — тихо, но твердо сказал Лев.
— Не спеши, — голос Геннадия изменился. Из дружелюбного он стал жестким и холодным, как лед. — Мы навели справки, Лев. У тебя серьезные проблемы с сердцем. Лекарства, что ты покупаешь у Кузьмича, — это старье, которое не помогает. Тебе нужна операция, шунтирование, или хотя бы нормальная стационарная терапия. Ты умрешь здесь, один, и никто не найдет твой труп до весны. Скажи, где логово, и завтра же мы отвезем тебя в лучшую частную клинику области. Мы оплатим все. Палату люкс, лучших врачей.
Это был шантаж. Жизнь в обмен на предательство. Жизнь в обмен на беззащитных зверей, которых превратят в цирковой аттракцион или трофеи.
— Я не знаю, где они, — солгал Лев, глядя Геннадию прямо в глаза. — Я снял их случайно, на перевале, они ушли на юг, в Монголию. Миграция.
— Не ври мне, старик, — прищурился Геннадий. — Барсы территориальны, особенно с котятами. Они там.
Он кивнул своим охранникам. Те начали обыск. Они перевернули землянку вверх дном: вытряхнули крупы, распороли матрас, разбросали книги. Искали карты, пометки, GPS-трекер. Не нашли ничего — Лев держал все маршруты в голове.
— Мы еще вернемся, — бросил Геннадий, выходя и пнув с досады ведро. — И приедем не одни. Виктор прилетит через пару дней. Подумай о своем сердце, Лев. Оно может остановиться в любой момент. Тик-так.
Лев понимал: времени катастрофически мало. Они вернутся с Виктором. А Виктор не будет уговаривать. Виктор — охотник по натуре, садист, даже если в руках у него камера. Для него редкий кадр — это трофей. А если кадр не удастся... то трофеем станет шкура. Виктор давно, еще в годы их дружбы, втайне связывался с богатыми частными коллекционерами, для которых закон не писан. Шкура ирбиса на черном рынке стоит состояние.
Прошло три мучительных дня. Лев почти не спал. Он пил нитроглицерин горстями, дежурил у окна с биноклем. Рысинка, чувствуя его смертельную тревогу, не отходила ни на шаг, спала у его ног, вздрагивая от каждого шороха.
Утром четвертого дня хрустальное небо разорвал стрекочущий звук винтов. Вертолет.
Лев выбежал наружу. Черная "стрекоза" — частный "Робинсон" без опознавательных знаков — низко шла над лесом, направляясь прямо к горному хрящу, к логову барсов. Они вычислили примерный район по рельефу на фотографиях.
— Нет... — выдохнул Лев, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Они же их загонят!
Вертолет в горах — это смерть для зверей. Испуганные животные срываются со скал, попадают под лавины или становятся легкой мишенью. Виктор, похоже, решил не церемониться. Он решил устроить "VIP-сафари" — сначала снять зверей с воздуха, запугав их до полусмерти, а если повезет, то и подстрелить одного для заказчика под шумок "санитарного отстрела" или "самообороны".
Лев не думал о больном сердце. Не думал о том, что ему шестьдесят два года. В голове билась только одна мысль: "Я их нашел, я их и сдал. Я должен исправить".
Он схватил сигнальную ракетницу (старую, еще советскую, с тремя зарядами), охотничьи лыжи и рванул в сторону хребта.
Это была безумная гонка. Гонка со смертью. Вертолет уже кружил над ущельем, как хищная птица. Звук винтов эхом отражался от скал, создавая адскую какофонию, от которой закладывало уши.
Лев бежал на лыжах так быстро, как никогда в молодости. Мышцы горели, легкие разрывались от нехватки кислорода. Левая рука онемела.
— Только бы успеть, только бы отвлечь, — билось в голове в так с ударами сердца.
Рысинка бежала рядом. Она проваливалась в глубокий снег, но не отставала. Она понимала: ее другу нужна помощь. Она знала короткую дорогу через бурелом и каменистые осыпи. Она бежала впереди, оглядываясь, толкала его носом, когда он замедлялся, хрипло рычала, подгоняя.
— Бегу, девочка, бегу... — хрипел Лев.
Они добрались до подножия скал в тот момент, когда вертолет завис над самым гнездом, над тем карнизом, где играли котята. Лев, задыхаясь, увидел через бинокль открытый люк. В проеме стоял человек. Это был Виктор. И он целился из карабина с оптикой. Это была не камера. Это было убийство.
Варварская облава. Снежные барсы, обезумев от грохота и вихрей снега, поднятых винтами, метались по узкому карнизу. Они были в ловушке: сверху нависал камень, снизу — пропасть, а путь к спасительной расщелине перекрывал вертолет.
Лев сорвал с плеча ракетницу. Руки тряслись так, что он едва мог удержать тяжелый металл. Расстояние было предельным.
— Эй! Сюда! Смотрите сюда, стервятники! — закричал он, срывая голос в кровавый хрип. — Не смейте!
Он вскинул руку и нажал на спуск.
Хлопок. Красная звезда с яростным шипением прочертила небо. Она прошла опасно близко от кабины пилота, чуть ниже лобового стекла. Яркая вспышка на фоне снега ослепила летчика.
Пилот, испугавшись прямого попадания или взрыва, рефлекторно рванул штурвал в сторону и вверх. Вертолет резко накренился, потерял высоту, его хвост чиркнул по верхушкам елей. Машина, ревя мотором, начала уходить в сторону, подальше от скал, чтобы совершить аварийную посадку на безопасном плато. Стрелять в таких условиях было невозможно.
Барсы, воспользовавшись секундной заминкой, серой молнией юркнули в узкую расщелину, исчезнув в безопасных недрах горы.
Они были спасены.
Лев проводил взглядом улетающую машину. Ракетница выпала из ослабевших пальцев.
Он опустился на колени. Снег вокруг него вдруг стал ослепительно белым, до рези в глазах, а потом начал краснеть. В груди словно взорвалась граната, разрывая плоть и ребра. Боль была такой резкой, всепоглощающей, что он не смог даже вздохнуть. Небо опрокинулось.
Мир сузился до маленькой точки и погас.
Он упал лицом в снег, раскинув руки.
Тишина медленно возвращалась в горы. Вертолет сел где-то далеко, за хребтом.
Рысинка подошла к лежащему человеку. Она ткнулась влажным носом в его щеку. Холодно. Он не двигался. Запаха жизни почти не было.
Зверь понял: ему нужно тепло. Здесь, на ветру, он остынет за полчаса.
Огромная кошка легла рядом, прижавшись всем своим горячим, живым телом к спине и боку человека. Она накрыла его своей шеей, своим густым пушистым мехом. И начала громко, отчаянно кричать.
Это был не охотничий рык, не брачное мяуканье. Это был жуткий, тоскливый вопль, похожий на плач ребенка, разносившийся на километры в разреженном морозном воздухе. Крик о помощи.
Крик рыси привлек внимание.
В трех километрах отсюда, в распадке, двигалась группа людей на государственных снегоходах "Буран". Это была не банда Виктора. Это была опергруппа охотнадзора и полиции, которая уже несколько дней выслеживала неизвестный вертолет, нарушивший воздушное пространство заповедной зоны. Во главе группы был молодой инспектор Андрей, принципиальный парень, фанат своего дела, который знал каждую тропу в этом районе.
— Слышите? — Андрей заглушил мотор и поднял руку. — Рысь кричит. Странно кричит. Как будто ее режут.
— Или она зовет кого-то, — ответил напарник, опытный егерь. — Зверь в беде.
— Едем. Это совсем рядом, под "Зубьями".
Они свернули на звук.
Картина, которую они увидели через десять минут, заставила их замереть. Посреди снежной целины лежал человек, а его, скалясь и шипя на приближающиеся ревущие машины, закрывала собой рысь. Она вздыбила шерсть, казалась в два раза больше своего размера. Она не нападала, но и не убегала. Она защищала свою стаю.
Андрей медленно сошел со снегохода, снял перчатку и показал пустую ладонь.
— Мы поможем, — тихо сказал он, глядя в глаза дикому зверю. — Мы свои, киса. Не бойся.
Рысинка, словно поняв интонацию, или почувствовав, что от этих людей не пахнет порохом и злобой, медленно опустила голову, издала тихий стон и отодвинулась, позволив людям подойти.
Льва Ивановича эвакуировали вызванным вертолетом медицины катастроф. У него был обширный инфаркт миокарда. Врачи позже сказали: если бы не холод, который замедлил метаболизм и "законсервировал" мозг, и если бы не тепло рыси, которое не дало телу промерзнуть окончательно, он бы не выжил. Это было чудо на грани биологии.
Пока врачи боролись за его жизнь в реанимации областного кардиоцентра, подключая к аппаратам ИВЛ, события в тайге развивались стремительно.
Инспекция Андрея задержала группу Виктора и Геннадия на месте аварийной посадки их вертолета. Они пытались починить шасси, чтобы улететь, но не успели. При обыске были найдены расчехленные карабины с тепловизионными прицелами (строго запрещенные), и карты с пометками логова. Но главным доказательством стали показания Андрея и... фотоаппарат Льва, который инспектор догадался забрать с места происшествия.
На флешке следователи нашли не только уникальные снимки барсов. Последними кадрами, сделанными в режиме серийной съемки, были снимки снижающегося вертолета. Четко был виден бортовой номер и человек в открытом люке с оружием в руках. Лицо Виктора было различимо идеально.
История о "Лесном отшельнике, спасшем вымерший вид, и его верной рыси" взорвала информационное пространство. Сначала местная газета, потом федеральные каналы, потом интернет. Журналисты, почуяв сенсацию, раскопали всё: и грязную историю с кражей "Энциклопедии", и суды, и одинокую жизнь Льва в землянке.
Общественный резонанс был колоссальным. Люди создавали петиции, требовали справедливости. Издательство, испугавшись бойкота, разорвало все контракты с Виктором и уволило Геннадия "по статье". Было возбуждено уголовное дело по факту покушения на краснокнижных животных и мошенничества в особо крупных размерах.
Лев очнулся только через неделю. Белый потолок, писк приборов, запах лекарств. Он попытался пошевелиться, но тело было чужим.
Рядом на стуле сидела молодая женщина. Она спала, положив голову на край его кровати.
Лев с трудом сфокусировал мутный взгляд.
— Лена? — прохрипел он пересохшим горлом.
Женщина встрепенулась. В ее глазах стояли слезы.
— Папа? Папочка! Очнулся! Врача!
Это была его дочь. Они не общались пять лет. После того как Виктор разорил отца, Лев, в порыве отчаяния и ложного стыда, сам оборвал связи. Он считал себя неудачником, который не может помочь дочери, и не хотел быть ей обузой. Лена же, не зная правды, думала, что отец просто бросил их, выбрав свое эго и тайгу.
Она узнала его из новостей. Увидела репортаж о герое, спасшем барсов, узнала знакомое лицо, постаревшее на вечность, и бросила все дела, работу, семью в столице, примчавшись первым рейсом.
— Прости меня, дочка, — прошептал Лев, и по его щеке скатилась слеза. — Я дурак. Старый дурак.
— Молчи, пап, тебе нельзя волноваться, — она целовала его руки. — Это ты меня прости. Я должна была искать тебя, выбивать двери, а не обижаться. Ты герой. Ты знаешь, что о тебе говорит весь мир?
Прошло полгода. Август раскрасил тайгу золотом и багрянцем.
Лев Иванович стоял на просторной террасе нового, крепкого деревянного дома. Это был не особняк богача, а современный кордон заповедника, построенный по спецпроекту. Теперь он официально работал здесь — не лесником, а ведущим научным консультантом и руководителем проекта "Око Тайги".
Проект был революционным и виртуальным: по всему лесу, в самых укромных уголках, были установлены десятки замаскированных фотоловушек высокого разрешения, передающих изображение в сеть через спутник. Сотни тысяч людей по всему миру могли наблюдать за жизнью снежных барсов онлайн, в режиме реального времени, не тревожа зверей. Лев модерировал этот процесс, анализировал данные, писал статьи, которые теперь выходили под его именем и переводились на десять языков.
Авторские права на "Энциклопедию" и все прошлые работы были восстановлены судом полностью. Виктор получил реальный срок — три года колонии и огромный штраф, который пошел на развитие заповедника. Его карьера была уничтожена навсегда.
Здоровье Льва шло на поправку. Лучшие кардиологи провели сложнейшую операцию, оплаченную благотворительным фондом, который стихийно создали его читатели. Он ходил, дышал полной грудью, хотя и с палочкой.
Но самым главным лекарством была семья. Лена с мужем и маленьким сыном Димкой, внуком Льва, теперь проводили здесь все лето. Внук, шустрый пятилетний мальчишка, обожал деда и ходил за ним хвостиком, учась различать следы птиц и названия трав.
— Деда, деда! А Рысинка придет? — спросил Димка, дергая Льва за рукав флисовой куртки. — Ты обещал!
Лев улыбнулся, погладил внука по голове и указал рукой на дальнюю опушку леса, где стена кедрача сходилась с лугом.
— Тише, Дима. Смотри туда. Вон, у старой сосны.
Там, в высокой пожелтевшей траве, мелькнули знакомые кисточки на ушах.
Рысинка не стала домашней кошкой. Она осталась диким, вольным зверем. Она не спала на диване и не ела из миски. Но она не забыла. Она приходила пару раз в неделю, садилась поодаль, на границе света и тени, и смотрела на дом, где теперь горел электрический свет и звучал детский смех.
Лев знал: она проверяет, все ли у него хорошо. Охраняет свою стаю.
Он поднял руку в приветственном жесте. Рысь задержала взгляд своих янтарных глаз на секунду, моргнула и бесшумно, как призрак, растворилась в зеленом сумраке леса.
Лев Иванович обнял внука за плечи. Его сердце, израненное, шитое-перешитое, но живое, билось ровно, сильно и спокойно.
Он совершил поступок ради зверей, а звери, в ответ, вернули его к людям. Круг добра замкнулся, превратив одиночество в легенду, а забытого отшельника — в самого счастливого человека на земле.