Двадцать три пятьдесят. Телевизор бормотал что-то про итоги года, но я не слушала. На столе – бокал вина, наполовину пустой. Или наполовину полный. Зависит от того, как посмотреть.
Я посмотрела в окно. Седьмой этаж, двор пустой, фонарь качается на ветру. Снег падает крупными хлопьями – красиво. Если бы было кому показать.
Достала телефон. Зоя. Надо написать Зое. Она звала к себе, но я отказалась. Сказала – устала. На самом деле просто не хотела быть третьей лишней при её муже и детях.
Пальцы забегали по экрану:
«Ненавижу Новый год. Одна, как дура. Хоть бы кто позвонил».
Отправить.
Отправлено.
Я потянулась за бокалом – и замерла. Посмотрела на экран. На имя получателя.
Не Зоя.
Кирилл.
Номер, который я удалила пять лет назад. Номер, который помнила наизусть – каждую цифру, как стихотворение, выученное в детстве. Пальцы набрали сами. Мышечная память. Предательская, идиотская мышечная память.
Сердце ухнуло куда-то вниз. В желудок. Или ещё ниже.
Я уставилась на телефон. Может, не доставлено? Может, он сменил номер за пять лет?
Две галочки. Синие. Прочитано.
Господи.
Я представила, как он сидит где-то в Питере, со своей жизнью, своими друзьями, может быть – с кем-то. Смотрит на экран. Читает моё жалкое нытьё. Думает: «Вот дура-то».
Нужно написать: «Простите, ошиблась номером». Нет. «Простите» – как чужому. «Извини, не тебе». Нет. Вообще ничего не писать. Притвориться мёртвой.
Телефон зазвонил.
Я чуть не выронила бокал. Вино плеснуло на скатерть – будет пятно. Потом. Это потом.
На экране – его имя. Которого не должно быть в контактах. Которое я сама туда забила, когда поняла, кому отправила.
Палец завис над экраном. Красная кнопка. Сбросить. Зелёная. Ответить.
Я нажала зелёную. Не знаю почему.
– Лина?
Его голос. Пять лет – и я узнала бы его из тысячи. Чуть хрипловатый. Как будто простужен. Или просто такой.
– Да. – Голос не дрогнул. Почти.
– Это правда?
– Что – правда?
– Что ты одна.
Я закрыла глаза. Можно соврать. Сказать – пошутила. Или что парень в душе. Или что ошиблась номером, извини, с Новым годом, пока.
– Правда.
Тишина. Слышно, как где-то у него за спиной играет музыка. Что-то ретро, из тех песен, что крутят по радио под праздники.
– Я в Москве, – сказал он.
Сердце, которое вроде бы уже упало в желудок, как-то умудрилось упасть ещё ниже.
– В Москве?
– У родителей. Прилетел вчера.
Я молчала. Не знала, что сказать. Пять лет – и вот так. СМС не тому человеку, и он оказывается в том же городе.
– Ты всё там же живёшь? – спросил он. – Марьино, седьмой этаж?
– Да.
– Мои родители переехали. Теперь в Выхино.
Выхино. Двадцать минут на машине. Если без пробок. В Новый год – без пробок.
– Кирилл, – сказала я. – Я не хотела тебе писать. Это была ошибка. Я думала – Зое.
– Я знаю.
– Откуда?
– Потому что ты написала «хоть бы кто позвонил». Если бы писала мне – написала бы иначе.
Он был прав. Он всегда был прав в таких вещах. Это бесило – тогда. Сейчас – почему-то нет.
– Ты занят? – спросила я. Зачем спросила – сама не знаю. – В смысле, у тебя там застолье, наверное, родители…
– Родители уже спят. Им за семьдесят, они в десять легли. А я вышел на балкон покурить.
– Ты куришь?
– Бросил. Три года назад. Но иногда – под Новый год.
Я подтянула колени к груди. На плечах – его шарф. Серый, крупной вязки. Остался у меня пять лет назад, когда мы расстались. Я так и не вернула. Он не попросил. Шарф уже давно пахнет только мной, но мне нравилось думать, что пахнет им.
– Почему мы расстались? – вдруг спросил он.
Вопрос повис в воздухе. Глупый вопрос. Мы оба знали – почему.
– Ты уезжал в Питер, – сказала я. – Работа мечты. Бюро, которое строит мосты. Ты всегда хотел строить мосты.
– А ты?
– А я не поехала.
– Почему?
Я сглотнула. Вот он – вопрос, который мучил меня пять лет. Почему не поехала. Тогда казалось – очевидно. У меня работа, друзья, мама в Подмосковье. Вся жизнь. А Питер – чужой город, холодный, мокрый. И потом – он же не звал. Не прямо. Не словами «поедем со мной».
– Ты не позвал, – сказала я. – Прямо.
Молчание. Долгое.
– Я думал, ты понимаешь, – наконец сказал он. – Я думал – это очевидно.
– Для меня не было очевидно.
– Я идиот.
– Мы оба идиоты.
Он хмыкнул. Почти засмеялся.
– Лина.
– Что?
– Выгляни в окно.
Я замерла. Потом медленно поднялась с дивана. Подошла к окну. Отодвинула штору.
Двор. Фонарь качается на ветру. Снег. Скамейка под старой липой – та самая, где мы целовались семь лет назад, когда он провожал меня домой после корпоратива.
И под фонарём – фигура в тёмной куртке. С телефоном у уха. С букетом в руке.
Телефон пиликнул. Фото.
Он – крупным планом. Серые глаза смотрят прямо в камеру. Шрам на брови – тонкий, детская травма, упал с велосипеда в семь лет. В руках – ромашки. Белые. Лепестки чуть свернулись от холода.
Подпись: «Мёрзлые. Как и я. Три часа ночи нашёл одну палатку у метро».
Ромашки. Он всегда дарил мне ромашки. Не розы, не лилии – ромашки. «Простые, – говорил, – как ты». Я обижалась. Потом перестала.
В телевизоре ведущая что-то кричала про пять минут до полуночи.
– Кирилл, – сказала я в телефон. – Ты с ума сошёл.
– Возможно.
– На улице минус пятнадцать.
– Я заметил.
– Зачем ты приехал?
Молчание. Потом:
– Пять лет, Лина. Каждый Новый год я набирал твой номер и стирал. Думал – напишу. Думал – позвоню. Думал – приеду. И не делал ничего. Потому что боялся.
– Чего боялся?
– Что ты скажешь – поздно. Что у тебя кто-то есть. Что ты забыла.
Я смотрела на него через стекло. Маленькая фигурка на белом снегу. С букетом мёрзлых ромашек.
– Я помнила твой номер наизусть, – сказала я. – Пять лет. Не записывала – помнила.
Он молчал.
– Я ношу твой шарф, – добавила я. – Серый. Ты оставил тогда. Я так и не вернула.
– Я знаю, – сказал он тихо. – Видел в твоём инстаграме. На фото. Два года назад.
– И не написал?
– Испугался.
Четыре минуты до полуночи. Ведущая в телевизоре считала.
Я стояла у окна в его шарфе. Он стоял во дворе с моими ромашками.
– Спускайся, – сказал он.
– Кирилл…
– Или нет. Не спускайся. Скажи – уходи, и я уйду. Скажи – поздно, и я пойму. Скажи – есть кто-то, и я…
– Нет никого.
– Тогда спустись.
Три минуты.
Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Не от холода – в квартире тепло. От чего-то другого.
Пять лет. Пять лет гордости, молчания, «я первая не напишу». Пять лет ночей, когда я листала его фотографии и убеждала себя, что не скучаю. Пять лет Новых годов в одиночестве или с чужими людьми, которые никогда не станут своими.
И одна СМС не тому человеку.
Или – тому?
Я схватила куртку. Его шарф на плечах. Ключи. Телефон.
Лифт. Кнопка «1». Едет медленно. Слишком медленно.
Двор. Снег бьёт в лицо. Холодно. По-настоящему холодно.
Он стоял под фонарём. Ромашки в руке – и правда мёрзлые, лепестки побледнели. Но он улыбался.
– Успела, – сказал он.
Две минуты до полуночи.
Я остановилась в шаге от него. Хотела что-то сказать. Что-то умное, взрослое, правильное. Про пять лет. Про то, что мы изменились. Про то, что нельзя просто так вернуться.
Вместо этого сказала:
– Они правда мёрзлые.
Он засмеялся. Протянул мне букет.
– Как и я. Тридцать минут на улице. Родители думают, что я курю на балконе.
Я взяла ромашки. Лепестки – ледяные под пальцами.
– Зачем? – спросила я. – Зачем ромашки в Новый год? Зачем искать три часа?
Он пожал плечами.
– Потому что ты любишь ромашки. Потому что я помню.
Одна минута.
Где-то в доме напротив заиграла музыка. Кто-то открыл окно, выкрикнул что-то про счастье. Фейерверк взлетел над крышами – ранний, нетерпеливый.
Кирилл посмотрел на мой шарф.
– Это мой, – сказал он.
– Я знаю.
– Пять лет носишь.
– Тёплый.
Он улыбнулся. Потом стянул с себя куртку, накинул мне на плечи.
– Замёрзнешь, – сказал.
– А ты?
– Я уже пять лет мёрзну.
Куранты ударили – где-то в телефонах, в телевизорах за окнами, в чьём-то радио. Полночь.
Он обнял меня. Просто обнял – крепко, как раньше. Я уткнулась лбом ему в плечо. Ромашки хрустнули между нами – мёрзлые стебли.
– С Новым годом, – сказал он мне в волосы.
– С Новым годом.
Мы стояли так – не знаю сколько. Минуту. Пять. Пока фейерверки расцвечивали небо, пока где-то орали «ура», пока снег засыпал нас обоих.
Потом я подняла голову.
– Кирилл.
– М?
– Почему ты приехал? По-настоящему.
Он помолчал. Потом:
– Потому что получил твоё сообщение.
– СМС «одна, как дура»?
– Да. И понял – это знак. Тот самый, которого я ждал пять лет.
Я моргнула.
– Ты ждал знака?
– Каждый Новый год. Набирал твой номер, смотрел на экран, думал: «Если она напишет первая – тогда». И не писал сам. Потому что боялся.
– Я тоже боялась.
– Я знаю. Теперь знаю.
Он отстранился. Посмотрел мне в глаза.
– Пять лет, Лина. Пять лет я был идиотом. Пять лет ты была идиоткой. Хватит?
Я засмеялась. Сама не знаю почему – нервы, наверное. Или облегчение. Или что-то другое, чему нет названия.
– Хватит, – сказала я.
Он наклонился и поцеловал меня. Губы холодные – он правда замёрз. Ромашки в моей руке совсем поникли. Его куртка пахла ветром и чем-то знакомым – тем самым, чем пах его шарф пять лет назад.
Когда мы оторвались друг от друга, снег шёл уже стеной.
– Пойдём наверх, – сказала я. – Замёрзнем оба.
– Пойдём.
Мы пошли к подъезду. Я держала его за руку. Другой рукой прижимала к себе мёрзлые ромашки.
У двери я обернулась. Скамейка под липой – та самая. Там, где он поцеловал меня впервые, семь лет назад. Заваленная снегом, еле видная.
– Помнишь? – спросила я.
Он посмотрел.
– Помню.
Мы вошли в подъезд. Лифт по-прежнему ехал медленно. Но теперь это не раздражало.
На седьмом этаже я открыла дверь. Телевизор по-прежнему бормотал – теперь про новогодний концерт. Бокал с вином так и стоял на столе. Пятно на скатерти подсохло.
Кирилл остановился на пороге.
– Можно?
Я посмотрела на него. Серые глаза, шрам на брови, снег в волосах.
– Можно, – сказала я. – Давно можно было.
Он вошёл.
Я поставила ромашки в вазу. Они уже оттаивали – лепестки распрямлялись, оживали. Мёрзлые, но живые.
Как мы.
Он подошёл, обнял меня сзади.
– Лина.
– М?
– Я больше не уеду в Питер.
Я повернулась к нему.
– Почему?
– Потому что там нет тебя. А без тебя я пять лет мёрзну, даже когда тепло.
Я хотела сказать что-то. Что-то про то, что нельзя ради меня бросать работу. Что мосты важны. Что он всегда мечтал их строить.
Вместо этого сказала:
– Можно построить мост в Москве.
Он улыбнулся.
– Можно. Или – через Питер и Москву.
Я засмеялась.
– Это будет очень длинный мост.
– Справлюсь. Я же архитектор.
Мы стояли на кухне, обнявшись. За окном продолжали грохотать фейерверки. Телевизор пел про то, как хорошо в Новый год. Ромашки оттаивали в вазе.
Я достала телефон. Нашла Зою в контактах. Написала:
«С Новым годом. Я больше не одна».
Отправила.
На этот раз – тому.