Москва задыхалась в предновогодней суете. Снег, густой и липкий, валил с неба так, словно кто-то наверху распорол огромную перину, решив укрыть город целиком, вместе с его пробками, мигающими гирляндами и бесконечной спешкой.
Анна стояла у витрины своего цветочного магазина «Зимний Сад», прижимаясь лбом к холодному стеклу. На часах было семь вечера тридцать первого декабря. Люди пробегали мимо, нагруженные пакетами с мандаринами и шампанским, смеялись, поскальзывались, ловили такси. А Анна смотрела не на них. Она смотрела на пятнадцать роскошных датских пихт, выстроившихся в ряд у входа в магазин.
Они были идеальными. Пушистые, темно-зеленые, с тем самым ароматом хвои, который мгновенно переносит в детство. И они были никому не нужны.
— Ну вот и все, девочки, — тихо сказала Анна, обращаясь к деревьям. — Кажется, в этом году праздник пройдет мимо вас.
Ей было тридцать два, и она ненавидела выбрасывать цветы. Но выбрасывать елки в канун Нового года казалось ей настоящим преступлением, почти святотатством. Это были живые души, выращенные, чтобы принести радость, а теперь им грозила участь стать мусором первого января.
Идея пришла внезапно, как вспышка бенгальского огня. Списки. У нее были списки от социальной службы района — она часто собирала для них букеты на 9 Мая. Одинокие старики. Те, к кому, возможно, никто не придет сегодня ночью.
— Я раздам их, — решила она вслух, надевая пальто. — Прямо сейчас.
Но энтузиазм разбился о суровую реальность через пять минут. Анна была хрупкой женщиной ростом метр шестьдесят. Пихты были тяжелыми, колючими и, казалось, сопротивлялись любой попытке запихнуть их в ее крошечный «Мини Купер». После третьей попытки уложить дерево на заднее сиденье, Анна порвала колготки, испачкала пуховик смолой и чуть не расплакалась от бессилия.
Ей нужна была помощь. И большая машина.
Взгляд ее упал на массивный черный внедорожник, припаркованный у соседнего подъезда. Этот монстр занимал полтора парковочных места и всегда был покрыт слоем грязи, словно броней. Его владелец жил прямо над цветочным магазином Анны.
Роман.
О нем ходили легенды, одна другой страшнее. Соседки шептались, что он бывший наемник, бандит или человек, скрывающийся от правосудия. Он был огромен, всегда носил черный капюшон, надвинутый на глаза, и никогда, абсолютно никогда не здоровался. Его лицо пересекал шрам — от левой брови к скуле, придавая ему выражение вечной, застывшей угрозы. Анна боялась его до дрожи. Каждый раз, сталкиваясь с ним у почтовых ящиков, она вжимала голову в плечи.
Но сейчас, глядя на замерзающие елки, она почувствовала странную решимость. Хуже, чем встретить Новый год в одиночестве с пятнадцатью елками, уже не будет.
Она поднялась на второй этаж и замерла перед его железной дверью. Сердце колотилось где-то в горле. «Он просто пошлет меня, — подумала Анна. — Или даже не откроет».
Она нажала на звонок.
Тишина. Долгая, тягучая тишина. Анна уже собиралась уйти, выдохнув с облегчением, когда замок лязгнул, словно затвор винтовки. Дверь открылась.
Роман стоял на пороге в серой растянутой футболке и спортивных штанах. Без куртки он казался еще больше — гора мышц, татуировки на предплечьях, тяжелый, немигающий взгляд из-под насупленных бровей. В квартире за его спиной было темно и тихо. Ни гирлянд, ни запаха еды, ни звуков телевизора. Склеп.
— Чего? — его голос был низким, хриплым, будто он не разговаривал несколько дней.
Анна сглотнула, чувствуя себя школьницей перед директором.
— Добрый вечер... С наступающим. Я Анна, из «Зимнего Сада», внизу...
— Я знаю, кто вы. Что нужно? — он не собирался облегчать ей задачу.
— Мне... мне нужна помощь. У меня остались елки. Пятнадцать штук. Я хочу развезти их одиноким старикам в нашем районе. Прямо сейчас. Но они не влезают в мою машину, и я не могу их поднять.
Роман смотрел на нее так, словно она предложила ему спрыгнуть с крыши. В его глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и искренним непониманием.
— И? — спросил он.
— У вас большая машина, — выпалила Анна, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь. — И вы... сильный. Пожалуйста. Это займет часа два. Я заплачу. Сколько скажете.
Роман усмехнулся. Усмешка была кривой и недоброй.
— Девушка, идите домой. Пейте шампанское, режьте салаты. Мне не нужны ваши деньги, и я не работаю в службе доставки Деда Мороза.
Он начал закрывать дверь.
— Они живые! — крикнула Анна, неожиданно для самой себя подавшись вперед и уперевшись ладонью в железное полотно.
Роман остановился. Посмотрел на ее маленькую ладонь в варежке, лежащую на холодной стали, потом на ее лицо. В глазах Анны стояли слезы. Не от страха, а от той острой жалости ко всему живому, что всегда жила в ней.
— У них никого нет, — быстро заговорила она, пользуясь заминкой. — У этих стариков. И у елок тоже. Если мы их не отвезем, они просто умрут на помойке завтра утром. Вы же сосед. Вы же... вы же человек.
Роман смотрел на нее долгих пять секунд. В полумраке лестничной клетки его лицо казалось высеченным из камня. Он ненавидел этот праздник. Ненавидел суету, фальшивую радость, огоньки. Он планировал напиться до беспамятства и проспать до третьего января.
Но в глазах этой странной цветочницы было столько отчаяния из-за каких-то деревяшек, что внутри у него что-то шевельнулось. Не жалость, нет. Скорее, усталое любопытство. И еще — желание заглушить тишину в собственной квартире.
— Пятнадцать штук? — переспросил он глухо.
— Пятнадцать.
— Платить не надо.
Он исчез в темноте прихожей. Через минуту вернулся, натягивая тяжелую кожаную куртку. В руке он держал ключи от машины.
— Внизу буду через две минуты. Если хоть одна иголка упадет на обивку салона — выйдешь вместе с елкой на трассе. Ясно?
Анна просияла, и эта улыбка на мгновение осветила мрачный подъезд ярче любой лампочки.
— Ясно! Спасибо! Вы не представляете...
— Вниз, — оборвал он её, запирая дверь.
На улице метель усилилась. Роман молча, с пугающей эффективностью, загружал тяжелые деревья в багажник своего огромного джипа, сложив задние сиденья. То, с чем Анна боролась полчаса, он сделал за десять минут. Он брал пихты легко, как спички, не обращая внимания на колючие ветки, царапающие его куртку.
Анна бегала вокруг с адресами и красными лентами, которыми украшала каждое дерево.
— Садись, — буркнул он, захлопывая багажник.
В салоне его машины пахло дорогой кожей и старым табаком. Было тепло, но неуютно — никаких личных вещей, ни талисмана на зеркале, ни забытой перчатки. Стерильная чистота мужской берлоги на колесах.
— Куда сначала? — спросил Роман, не глядя на нее. Он включил двигатель, и машина зарычала, готовая сорваться с места.
Анна развернула список дрожащими от холода пальцами.
— Улица Лесная, дом 4. Квартира 12. Там живет Мария Игнатьевна. Ей 89 лет.
Роман кивнул и резко вывернул руль. Они выехали на заснеженный проспект, погружаясь в сияющий огнями, но холодный вечер. Анна искоса поглядывала на профиль своего соседа. Шрам дергался, когда он сжимал челюсти, глядя на светофоры. Он казался монолитом, ледяной глыбой.
Она еще не знала, что этот вечер изменит всё. Она не знала, что под этой грубой кожей скрывается боль такой силы, что способна сжечь человека дотла. И она точно не догадывалась, что именно сейчас, в этой машине, полной запаха хвои, начинается их настоящая история.
— Включить музыку можно? — робко спросила она, пытаясь разрядить гнетущую тишину.
— Нет, — отрезал Роман.
Они ехали в тишине, прорезая снегопад, два одиночества, везущие праздник тем, кто его уже не ждал.
Первый адрес на улице Лесной встретил их запахом жареной картошки и валерьянки. Подъезд был старым, лифт не работал, и Роману пришлось тащить полутораметровую пихту на пятый этаж пешком. Анна семенила следом, прижимая к груди коробку с ёлочными игрушками — она прихватила их в последний момент.
Дверь открыла крошечная, сухонькая старушка, Мария Игнатьевна. Увидев в дверном проеме гиганта со шрамом и деревом на плече, она охнула и попятилась.
— Это вам! — поспешно выглянула из-за широкой спины соседа Анна. — Подарок от «Зимнего Сада». С Новым годом!
Страх в глазах старушки сменился недоверием, а потом — влажным блеском.
— Господи... Да куда же её... У меня и места-то нет...
Роман молча прошел в гостиную, которая казалась музеем советского быта: ковры на стенах, хрусталь в серванте, тикающие ходики. Он выглядел здесь чужеродным элементом, Гулливером в стране лилипутов. Пока Анна щебетала, объясняя, что это абсолютно бесплатно, Роман деловито отодвинул тяжелое кресло, освобождая угол у окна.
— Сюда? — буркнул он.
— Ой, сынок, да, только там розетка барахлит... — засуетилась Мария Игнатьевна.
Роман поставил елку, закрепил её в подставке так прочно, что она выдержала бы ураган, а потом присел на корточки у розетки. Достал из кармана мультитул, что-то подкрутил, щелкнул.
— Работает, — сказал он, выпрямляясь. — Не искрит больше.
Когда они уходили, старушка пыталась сунуть ему в карман куртки горсть конфет «Коровка». Роман сначала дернулся, чтобы отстраниться, но потом, увидев её дрожащую руку, замер. Он позволил ей положить конфеты.
— Спасибо тебе, сынок. Дай Бог тебе счастья. И невесте твоей, красавице, — прошамкала она.
Анна вспыхнула, как мак.
— Мы не... — начала она.
— Пошли, — оборвал её Роман, уже шагая вниз по лестнице.
В машине он молча выложил конфеты на приборную панель.
— Ешь, — сказал он. — Я сладкое не ем.
Следующие два часа превратились в странный калейдоскоп. Они таскали колючие деревья в квартиры, где пахло старостью и одиночеством. Везде была одна и та же картина: сначала испуг при виде сурового Романа, потом слезы радости, потом попытки накормить или напоить чаем.
Роман был неизменно угрюм. Он не улыбался, отвечал односложно, но Анна начала замечать детали, которые ускользнули от неё раньше. То, как бережно он обходил в тесных прихожих старые этажерки. То, как он терпеливо ждал, пока глухой ветеран на улице 8 Марта найдет свои очки, чтобы рассмотреть елку. То, как он, не говоря ни слова, вкрутил лампочку в темном коридоре у одинокой бывшей учительницы.
Он делал добро с лицом человека, совершающего ограбление.
К десятому адресу метель превратилась в настоящий буран. Город стоял в десятибалльных пробках, но Роман вел машину мастерски, срезая путь через дворы, о которых Анна даже не знала.
— Осталось три, — сказала она, сверяясь со списком. — Следующий — переулок Васнецова. Там живет Аркадий Петрович. Он музыкант, кажется.
Роман лишь кивнул, закуривая сигарету. Он приоткрыл окно, и ледяной ветер смешался с дымом.
— Почему ты это делаешь? — вдруг спросил он. Впервые за вечер он сам начал разговор.
Анна посмотрела на его профиль, подсвеченный красным светом светофора.
— Я не знаю... Просто не хочу, чтобы кто-то чувствовал себя брошенным. Это страшно — быть никому не нужным в праздник.
Руки Романа на руле сжались так, что побелели костяшки.
— Это просто день, — жестко сказал он. — Обычная смена цифр в календаре. Люди сами придумывают себе смысл, а потом страдают, когда ожидания не оправдываются.
— Вы не любите Новый год?
— Я его ненавижу.
В его голосе было столько холодной ярости, что Анна не решилась продолжать.
Квартира Аркадия Петровича оказалась на первом этаже старого «сталинского» дома. Старик, высокий, седой, с благородной осанкой, встретил их в потертом бархатном пиджаке. В квартире царил идеальный порядок, и пахло лаком для дерева — в углу стояла виолончель.
— Невероятно... — прошептал старик, когда Роман внес пушистую красавицу. — Как раз к «Щелкунчику». Я собирался слушать пластинку.
Пока Анна помогала старику развешивать шары, Роман стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. Ему явно хотелось уйти.
— Молодой человек, — обратился к нему Аркадий Петрович. — Не откажите в любезности. Поставьте пластинку. Вон там, на проигрывателе. Руки у меня уже не те, игла соскакивает.
Роман помедлил, но подошел к аппаратуре. Это был старый, дорогой виниловый проигрыватель. Он осторожно опустил иглу.
Комнату наполнили первые, волшебные звуки «Вальса цветов» Чайковского. Музыка полилась, заполняя пространство, отражаясь от высокого потолка.
И тут с Романом что-то случилось.
Анна увидела, как его спина окаменела. Он стоял, уставившись на вращающуюся пластинку, и его плечи начали мелко дрожать. Музыка нарастала, торжествующая и светлая, но для Романа она звучала как приговор. Он резко развернулся. Его лицо было бледным, шрам налился кровью и стал пунцовым. В глазах плескался такой дикий, животный ужас пополам с болью, что Анна испугалась.
— Я буду в машине, — хрипло бросил он и вылетел из квартиры, даже не закрыв дверь.
Анна поспешно попрощалась с растерянным стариком и побежала следом. Она нашла Романа у джипа. Он стоял, опираясь обеими руками на капот, и жадно глотал морозный воздух, словно тонул. Снег падал на его непокрытую голову, но он этого не замечал.
— Роман! Что случилось? — Анна робко коснулась его рукава.
Он отдернул руку, как от огня.
— Не трогай меня! — рявкнул он. — Садись в машину. Мы едем дальше. Или иди пешком. Мне плевать.
— Я никуда не поеду, пока вы не скажете, что происходит! — неожиданно твердо заявила Анна. В ней проснулась упрямая решимость. Она видела, что ему больно, и не могла оставить это так. — Вы кричите, грубите, но я же вижу... Вам плохо. Это из-за музыки?
Роман медленно повернулся к ней. Его взгляд был тяжелым, свинцовым.
— Ты хочешь знать? — тихо, угрожающе спросил он. — Тебе интересно, почему я такой «нелюдимый урод», как меня называют ваши бабки у подъезда?
— Я так не считаю...
— Три года назад, — перебил он её, глядя сквозь неё, куда-то в темноту улицы. — Три года назад, тридцать первого декабря. Мы собирались на «Щелкунчика». Я, моя жена Лена и дочь... Майя. Ей было пять лет.
Анна прижала руку ко рту. Ветер выл в проводах, но голос Романа звучал громче бури, хотя он говорил почти шепотом.
— Я был за рулем. Мы опаздывали. Был такой же снег, как сейчас. Ни черта не видно... — Он сглотнул, кадык на его горле дернулся. — Грузовик вылетел на встречку. У него отказали тормоза. Я попытался уйти, но...
Он замолчал. Тишина была страшнее крика.
— Я очнулся в больнице третьего января. У меня — сотрясение и этот шрам. А их... их хоронили в закрытых гробах.
Роман ударил кулаком по капоту так сильно, что сработала сигнализация у соседней машины.
— В машине играла эта чертова музыка, когда нас ударили. «Вальс цветов». Она играла, когда я пытался вытащить Майю из детского кресла, а машина горела. Я не смог. Понимаешь ты, цветочница? Я. Не. Смог.
Он замолчал, тяжело дыша. Пар валил изо рта, как дым от пожара.
Анна стояла, оглушенная. Слезы катились по её щекам, замерзая на ветру, но она их не вытирала. Перед ней стоял не бандит, не угрюмый монстр. Перед ней стоял человек, чье сердце было разорвано в клочья, и который три года пытался собрать себя заново, спрятавшись за броней из злости и равнодушия.
Она сделала шаг к нему. Роман напрягся, ожидая жалости, слов утешения, которые он ненавидел. Но Анна сделала то, чего он никак не ожидал.
Она просто взяла его огромную, сбитую в кровь руку в свои маленькие ладони и крепко сжала.
— Мне очень жаль, — прошептала она. — Я не знала. Простите, что втянула вас в это. Мы можем закончить прямо сейчас. Я вызову такси.
Роман смотрел на их руки. Тепло её ладоней пробивалось сквозь грубую кожу его перчаток. Странно, но это прикосновение не жгло. Оно... заземляло. Впервые за три года кто-то касался его не с страхом и не по долгу службы (как врачи), а просто так.
Он поднял глаза. В заплаканных глазах Анны не было жалости сверху вниз. В них было сострадание равного. Она тоже была одна, она тоже знала, что такое тишина в пустой квартире, пусть и не по такой страшной причине.
— У нас осталось две елки, — сказал он, и голос его звучал глухо, как из подземелья, но ярость ушла. — Я не люблю бросать дела на полпути.
Он открыл пассажирскую дверь.
— Садись. Замерзнешь.
Они сели в машину. Роман долго не заводил двигатель. Он сидел, закрыв глаза, и Анна видела, как он борется с призраками, которые окружили машину плотным кольцом. Потом он глубоко вздохнул, вытер лицо ладонью и повернул ключ зажигания.
— Куда там дальше? — спросил он.
Анна посмотрела на него с благодарностью и, может быть, с чем-то еще, чему пока не знала названия.
— Набережная, дом 10, — тихо сказала она.
В машине стало теплее. Но теперь это было другое тепло — не от печки, а от того, что ледяная стена между ними дала трещину. Роман включил дворники, смахивая снег, и они снова двинулись в путь, сквозь ночь, везя праздник другим, хотя их собственные души всё еще были во тьме.
Но где-то там, в глубине этой тьмы, уже зажегся первый, робкий огонек.
Последняя елка предназначалась для полуподвальной квартиры на окраине, где жил слепой часовщик Захар Ильич. На часах было 23:15. Город уже грохотал первыми, нетерпеливыми салютами, небо то и дело окрашивалось в багровые и зеленые тона.
Роман вел машину медленнее. Та яростная, самоубийственная энергия, с которой он начал этот вечер, ушла. Теперь его движения были плавными, а взгляд — задумчивым. После исповеди в машине между ним и Анной повисла новая тишина — не гнетущая, а звенящая, как натянутая струна. Словно они разделили на двоих тяжелый груз, и каждому стало чуть легче дышать.
— Приехали, — тихо сказал он, паркуясь у сугроба.
В квартире часовщика пахло металлической стружкой и старым деревом. Везде тикали механизмы — сотни настенных, напольных и настольных часов создавали странный, ритмичный гул, похожий на биение огромного сердца.
— Кто здесь? — спросил старик, поворачивая незрячие глаза к двери.
— Это Дед Мороз и Снегурочка, — неожиданно мягко произнес Роман. Анна удивленно посмотрела на него. — Мы привезли вам лес, отец.
Роман подвел старика к пушистой пихте. Захар Ильич протянул дрожащие руки, коснулся колючих веток, вдохнул густой смолистый аромат и улыбнулся — беззубо, по-детски счастливо.
— Живая... — прошептал он. — Настоящая. Спасибо вам, люди добрые. Я думал, умру, так и не вдохнув больше леса.
Когда они выходили, старик вдруг схватил Романа за руку. Его пальцы, чувствительные и цепкие, как у всех слепых, нащупали грубую кожу, мозоли, шрам на запястье.
— У тебя руки сильные, сынок, — проскрипел часовщик. — Но холодные. И дрожат. Ты не бойся времени. Оно лечит, если ему позволить. Главное — пружину не перетянуть, а то лопнет.
Роман замер, глядя на старика, словно тот увидел его душу насквозь.
— Спасибо, — глухо ответил он и вышел в морозную ночь.
Обратная дорога к магазину «Зимний Сад» прошла почти в молчании. До полуночи оставалось двадцать минут. Радио в машине тихо мурлыкало какую-то джазовую мелодию — Роман сам включил его, и Анна расценила это как знак доверия.
Они подъехали к их дому без десяти двенадцать. Улица была пуста, все уже сидели за столами. Только снег продолжал падать, медленный и торжественный, укрывая следы их колес.
Роман заглушил мотор. В багажнике было пусто. Миссия выполнена.
— Ну вот, — сказала Анна, чувствуя, как сердце сжимается от непонятной тоски. Сказка заканчивалась. Сейчас он уйдет в свою темную берлогу, а она — в свою квартиру с салатом оливье и телевизором. — Мы все раздали. Вы... ты был героем сегодня. Спасибо.
Она потянулась к ручке двери.
— Не всё, — вдруг сказал Роман.
Анна обернулась. Он смотрел перед собой, сжимая руль.
— В багажнике, в самом углу. Там осталась одна. Маленькая такая, кривая. Ты ее забраковала, сказала, слишком лысая для подарка.
— Ах, да... Я думала выкинуть ее завтра.
— Не надо выкидывать, — Роман повернулся к ней. В свете фонаря шрам на его лице казался просто тонкой линией, а в глазах, обычно ледяных, теплилась неуверенность. — Забери ее себе. Или... давай поднимем ее ко мне.
Анна замерла. Она понимала, чего ему стоили эти слова. Пригласить кого-то в свой склеп, в свою крепость одиночества, где три года жили только призраки.
— К тебе? — переспросила она шепотом.
— Я не хочу быть один, — признался он, и это прозвучало как капитуляция. — Не сегодня. Я думал, что смогу, как всегда. Напьюсь и вырублюсь. Но после всего этого... после старика с часами... Я не могу слышать тишину.
— Пойдем, — Анна решительно улыбнулась и распахнула дверь. — У меня есть мандарины и бутылка вина. А у тебя есть елка. Идеальный комплект.
Они поднялись в его квартиру за пять минут до боя курантов.
Жилище Романа действительно напоминало монашескую келью. Минимум мебели, идеальная чистота, голые стены. Но когда Роман поставил маленькую, неказистую елочку на стол посреди пустой гостиной, комната вдруг преобразилась.
Анна быстро, по-хозяйски, достала из карманов пальто две гирлянды на батарейках, которые завалялись там случайно, и обмотала ими деревце. Елка вспыхнула теплыми желтыми огоньками.
Роман стоял и смотрел на этот свет, как завороженный. Тени по углам комнаты, казалось, отступили.
— Шампанского нет, — сказал он растерянно.
— Есть вино, — Анна разлила красное полусладкое в две простые кружки, которые нашла на кухне.
Телевизора у него не было. Но окно выходило на главную площадь района.
Где-то далеко начали бить куранты.
Роман напрягся. Анна видела, как закаменели его плечи. Это был тот самый момент. Момент, когда три года назад его жизнь разбилась вдребезги. Память — жестокий режиссер, она наверняка сейчас прокручивала перед его глазами те страшные кадры.
Анна подошла к нему вплотную. Она поставила кружки на стол и взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя, а не в прошлое.
— Роман, посмотри на меня.
Он с трудом сфокусировал взгляд. В его зрачках отражались огоньки елки.
— Ты здесь, — твердо сказала она. — Ты живой. Ты сегодня подарил праздник пятнадцати людям. Ты сделал чудо. Слышишь? Ты не смерть принес, а радость.
— Мне больно, Аня, — прошептал он, и по его щеке, прямо по шраму, скатилась слеза. — Как же мне больно.
— Я знаю. Пусть болит. Это значит, что сердце оттаивает. Лед всегда тает больно.
Бум. Бум. Бум. Куранты отсчитывали последние секунды.
— Не отпускай меня, — попросил он, накрывая её ладони своими огромными руками.
— Я не отпущу.
Двенадцатый удар потонул в грохоте салюта за окном. Небо расцвело тысячами огней. Вспышки освещали темную комнату, маленькую кривую елку и двух людей, стоящих посреди этого хаоса, крепко обнявшись.
Роман уткнулся лицом в ее волосы, пахнущие морозом и цветами. Он рыдал. Скупо, беззвучно, вздрагивая всем телом, выпуская из себя ту черную воду, в которой тонул три года. Анна гладила его по широкой спине, шептала какие-то глупости, укачивая его, как ребенка.
Она чувствовала, как под её руками разжимаются стальные мышцы. Как выравнивается дыхание.
Через полчаса они сидели на полу, прислонившись спиной к дивану. Елка все так же весело мигала. Вино было выпито.
Роман держал ее за руку. Его ладонь была горячей и сухой.
— Знаешь, — сказал он, глядя на огоньки. Голос его был хриплым, но спокойным. Впервые за вечер в нем не было угрозы или боли. — Я ведь каждый день проходил мимо твоей витрины. Смотрел, как ты возишься с этими цветами. Думал: «Вот сумасшедшая. Зачем это все?»
Анна улыбнулась, положив голову ему на плечо.
— А теперь?
— А теперь думаю, что без цветов этот мир был бы совсем серым. И без тебя тоже.
Он повернулся к ней. В полумраке его лицо казалось моложе, мягче. Угрюмый сосед исчез. Остался усталый, израненный, но живой мужчина, который только что сделал первый вдох после долгой асфиксии.
Он осторожно, словно боясь спугнуть момент, коснулся губами ее виска.
— С Новым годом, Аня.
— С Новым годом, Рома.
Впереди была еще долгая зима. Будут сложные дни, будут призраки прошлого, которые не уйдут так сразу. Ему придется учиться жить заново, а ей — учиться терпению. Но сейчас, в этой тихой комнате, озаренной светом единственной спасенной елки, они оба знали точно: весна обязательно наступит.
Ведь лед уже тронулся.
