Запах жареной картошки с луком ударил в нос еще на лестничной клетке, смешиваясь с привычным ароматом сырости старого питерского подъезда. Алина, сорокавосьмилетняя женщина с усталым, но ухоженным лицом, остановилась перед собственной дверью и тяжело вздохнула. В правой руке оттягивал плечо пакет из «Пятерочки» — молоко, хлеб, десяток яиц (по акции, но все равно цена кусалась, словно яйца эти несла курица Ряба из чистого золота). В левой звякнули ключи.
«Картошка, — подумала Алина, проворачивая замок. — Значит, опять моё масло перевели. И наверняка на сале жарили, вонища будет до утра, хоть топор вешай».
Дома было душно. В прихожей, спотыкаясь о разбросанные мужские кроссовки 43-го размера и женские ботильоны с претензией на гламур, Алина скинула туфли. Ноги гудели. Работа старшим логистом в транспортной компании — это вам не на арфе играть, тут нервы нужны как стальные тросы. А дома вместо отдыха ждал «сюрприз» в лице золовки.
— О, Алинка пришла! — раздалось из кухни. Голос принадлежал Виктории, младшей сестре её мужа Сергея. — А мы тут ужинаем. Ты хлеба купила? А то Сережка забыл.
Алина вошла в кухню. Картина маслом: «Приплыли». За столом, накрытым клеёнкой в мелкий цветочек, сидел её муж Сергей, виновато уткнувшись в тарелку, и Виктория — тридцатилетняя дева в растянутой футболке с надписью «Princess» и в Аликиных домашних шортах.
— Купила, — сухо ответила Алина, выгружая продукты. — Вика, а ты свои вещи постирала? Я же просила не брать мои домашние шорты.
— Ой, да ладно тебе, Алин, — Виктория отмахнулась вилкой, на которой висел шматок сала. — Мои все в стирке, а твои лежали на стуле. Чего им пылиться? Мы же свои люди, не чужие. Родня!
«Родня», — мысленно передразнила Алина. — «Родня — это когда на праздники с тортом, а не когда третий месяц на шее сидят и ногами болтают».
История эта началась банально, как сюжет дешевого сериала по телеканалу «Россия-1». Три месяца назад Виктория, проживавшая в небольшом городке под Тверью, решила покорить Северную столицу. «Там перспектив нет, — вещала она по телефону, всхлипывая. — А я натура творческая, мне размах нужен. Да и с парнем рассталась, козел он, Алин, настоящий козел».
Алина, женщина разумная и закаленная жизнью, тогда сказала мужу:
— Сереж, пусть приезжает. Неделю поживет, осмотрится, найдет комнату и работу. У нас не хоромы, но на диване в гостиной перекантуется.
— Спасибо, родная, — просиял Сергей. Он был мужчиной добрым, мягким, из той породы людей, кто последнюю рубаху отдаст, особенно если рубаха эта куплена женой.
Неделя растянулась на месяц. Месяц плавно перетекал в квартал. Виктория «искала себя». Поиски проходили преимущественно на диване перед телевизором или в экране смартфона.
— Вик, — Алина села на табурет, даже не переодевшись. — Как прошло собеседование? Ты же сегодня должна была ехать в салон красоты администратором.
Виктория закатила глаза, так театрально, что Станиславский в гробу перевернулся бы от зависти.
— Ой, не спрашивай. Там такая управляющая — мегера! Посмотрела на меня, как на пустое место. График — рабский, два через два, по двенадцать часов. А платить обещают копейки. Я себя не на помойке нашла, чтобы за тридцать тысяч горбатиться.
— Тридцать тысяч для старта — нормальные деньги, — заметила Алина, чувствуя, как внутри закипает раздражение, похожее на чайник со свистком. — Я, между прочим, когда начинала, вообще за идею работала. А у тебя образования профильного нет, опыта — ноль.
— Ну ты сравнила! — фыркнула Вика. — Это когда было? При царе Горохе? Сейчас цены другие. Вон, у меня маникюр только две тысячи стоит.
Алина посмотрела на свежий, ядовито-розовый маникюр золовки.
— Кстати, о маникюре. Сереж, нам счет за коммуналку пришел. И ипотеку платить послезавтра. Ты перевел свою часть?
Сергей поперхнулся картошкой.
— Алин… ну тут такое дело. У меня премию срезали. Кризис, сама понимаешь. Я переведу, но попозже. И поменьше.
Алина медленно перевела взгляд с мужа на его сестру. Пазл сложился мгновенно, как в детской игре. «Кризис» у Сергея в кошельке случился ровно тогда, когда у Вики появились новые ноготочки и пакет из «Летуаль» в прихожей.
— Сережа, — голос Алины стал тихим и вкрадчивым, что обычно предвещало бурю, пострашнее урагана «Катрина». — Ты дал Вике деньги на маникюр? Из тех, что мы откладывали на погашение досрочки?
— Ну ей же надо выглядеть презентабельно для собеседований! — жалко пискнул Сергей. — Она же девочка!
— Девочка?! — Алина встала. Стул с противным скрипом отъехал назад. — Этой девочке тридцать лет! У «девочки» задница в мои шорты еле влезает, а совесть, видимо, вообще в комплектацию не входила!
— Фу, как грубо, — скривилась Виктория. — Сереж, скажи ей! Что она меня куском хлеба попрекает? Я, может, сейчас встану и уйду! В ночь! В холод!
Это была её коронная фраза. «В ночь и в холод». На дворе стоял июль, и в Питере было плюс двадцать пять даже ночью, но драматизма это не убавляло.
— Сиди уж, декабристка, — устало махнула рукой Алина. — Чай пей. Но чтобы завтра, Вика, ты нашла работу. Любую. Хоть листовки у метро раздавать. Мой бюджет этот аттракцион невиданной щедрости больше не потянет.
Алина ушла в спальню, плотно закрыв дверь. Ей хотелось плакать, но она не умела. Вместо этого она открыла банковское приложение и с тоской посмотрела на остаток по карте. Там было грустно, как на кладбище в дождь.
Следующие две недели прошли в режиме холодной войны. Алина перестала готовить на всех. Она приходила с работы, варила себе овсянку или резала салат, демонстративно убирая остатки продуктов в отдельную полку холодильника. Сергей, оказавшийся меж двух огней, страдал. Он пытался подкармливать сестру тайком, покупая ей шоколадки и йогурты, но на серьезные траты денег у него не было — Алина жестко контролировала семейный бюджет.
Виктория работу не искала. Она сменила тактику. Теперь она была «больной и несчастной».
— Голова раскалывается, наверное, давление, — стонала она, лежа на диване в гостиной, когда Алина собиралась на работу. — Питерский климат мне не подходит. Тут такая влажность...
— Климат ей не подходит, — бормотала Алина, завязывая шарф. — А жрать мою колбасу климат не мешает.
Развязка наступила в пятницу вечером.
Алина вернулась домой пораньше — начальник отпустил, сжалившись над её серым цветом лица. Она мечтала об одном: набрать ванну, насыпать туда соли (если Вика не извела всю на свои «спа-процедуры») и лежать там час в тишине.
Но тишины дома не было. Из квартиры доносилась музыка. Не просто музыка, а какая-то попса нулевых, от которой сводило скулы.
Алина открыла дверь. В прихожей стояли чужие ботинки. Мужские. Грязные, стоптанные берцы. И запах. Пахло дешевым пивом и табаком.
Сердце Алины пропустило удар. Она прошла в гостиную.
На её диване, на её любимом бежевом диване, который они с Сергеем выбирали три месяца и за который еще платить кредит полгода, сидела Вика. Рядом с ней, закинув ноги в грязных носках на журнальный столик, восседал некий субъект. Субъект был лохмат, небрит и явно «навеселе».
— О, хозяйка явилась! — радостно провозгласил субъект, поднимая банку пива. — Викусь, это та самая мегера, про которую ты рассказывала? Ниче такая, симпотная.
Виктория ойкнула и попыталась прикрыться пледом.
— Алина... Ты рано. Это Вадик. Мы познакомились... в интернете. Он тоже творческая личность, музыкант. У него сейчас сложный период, я пригласила его чай попить.
— Чай? — Алина посмотрела на батарею пивных банок на столе. На пятно от рыбы на обивке дивана. На окурок, плавающий в её любимой чайной чашке из императорского фарфора.
Внутри Алины что-то щелкнуло. Тихо так, но окончательно. Как будто перегорел последний предохранитель, отвечающий за терпение, милосердие и родственные чувства.
— Вон, — тихо сказала она.
— Что? — не понял «музыкант» Вадик. — Слышь, мать, ты полегче...
— Вон пошли оба! — рявкнула Алина так, что Вадик подпрыгнул, пролив пиво на ковер. — У вас пять минут. Время пошло.
— Алина, ты не имеешь права! — взвизгнула Вика, вскакивая. — Сережа! Где Сережа?! Он мне разрешил гостей приводить!
— Сережа на работе, зарабатывает на твое пропитание, — ледяным тоном отчеканила Алина. — А я хозяйка этой квартиры. По документам. И я говорю: цирк уехал, клоуны тоже уезжают. Прямо сейчас.
— Я никуда не пойду! Мне некуда идти! — Вика начала картинно рыдать. — Ты бессердечная! Ты ненавидишь меня! Вадик, скажи ей!
Вадик, оценив габариты Алины (женщины русской, в гневе способной и коня на скаку, и избу горящую), решил тактично ретироваться.
— Вик, ну я это... пойду. Ты звони, если чё.
Он испарился быстрее, чем зарплата в день получки.
Виктория осталась одна, размазывая тушь по щекам.
— Ты выгнала моего гостя! Ты разрушила мое счастье! Может, это была моя судьба!
— Твоя судьба — это трудовая книжка и съемная комната в Мурино, — Алина прошла в комнату и начала сбрасывать вещи Вики с вешалок прямо на пол. — Собирайся.
— Я позвоню брату! Он тебе устроит!
— Звони. Пусть приезжает. Заодно и вещи твои поможет вынести.
Сергей примчался через сорок минут. Вид у него был запыхавшийся и испуганный. Вика сидела на чемодане в коридоре (Алина не позволила ей остаться в комнате) и демонстративно глотала валерьянку.
— Алинка, ну что случилось? Ну зачем так резко? — начал Сергей, пытаясь обнять жену.
Алина отстранилась.
— Сережа, посмотри на диван. Посмотри на ковер. Посмотри на меня. Я устала. Я прихожу домой не в крепость, а в проходной двор. Я работаю, плачу ипотеку, готовлю, убираю, а в ответ получаю хамство и грязные носки на столе.
— Но это же моя сестра... Ей негде жить...
И тут Алина произнесла ту самую фразу, которая зрела в ней три месяца:
— Твоей сестре жить негде? Пусть идет работать, моя квартира — не общежитие.
Она посмотрела мужу прямо в глаза.
— Сереж, выбирай. Или мы живем нормальной семьей, без приживалок, или ты собираешь вещи вместе с ней и едешь... в новую счастливую жизнь. Я серьезно. Я больше не могу и не хочу терпеть. У меня одна жизнь, и я не нанималась быть аниматором для взрослых ленивых баб.
В квартире повисла тишина. Было слышно, как на кухне капает кран (прокладку надо менять, опять Сереже напоминать придется).
Виктория перестала рыдать и затаила дыхание, ожидая, что брат сейчас стукнет кулаком по столу и поставит жену на место.
Сергей посмотрел на сестру. На её надутые губы. На чемодан. Потом перевел взгляд на Алину — уставшую, в домашнем халате, с морщинками у глаз, но такую родную и надежную. Он вспомнил, как Алина выхаживала его, когда он с гриппом лежал. Как они радовались, когда ключи от этой квартиры получили. Как выбирали этот несчастный загаженный диван.
— Вика, — тихо сказал Сергей. — Алина права.
— Что?! — ахнула сестра. — Ты предаешь родную кровь ради... ради этой?!
— Эта «эта» — моя жена, — голос Сергея окреп. — И она нас с тобой три месяца кормила. Вика, я дам тебе денег на хостел. На три дня. Дальше сама. Ты взрослая баба, здоровая. Руки-ноги есть.
— Я маме позвоню! Я всем расскажу, как вы меня вышвырнули!
— Звони, — равнодушно сказала Алина. — Маме я сама потом объясню, сколько стоит химчистка дивана.
...Вика уходила с грохотом. Она хлопнула дверью так, что с вешалки упала ложка для обуви. Проклятия сыпались до первого этажа.
— Жмоты! Мещане! Чтоб вы подавились своей ипотекой!
Когда дверь затихла, в квартире наступила благословенная, звенящая тишина.
Алина сползла по стене и села на пуфик. Ноги дрожали.
Сергей подошел, неловко опустился рядом на корточки и положил голову ей на колени.
— Прости меня, Алин. Я дурак. Думал, по-родственному, по-хорошему...
Алина погладила его по редеющим волосам. Злость ушла, осталась только безмерная усталость и желание выпить горячего чая. С мелиссой.
— По-хорошему, Сережа, это когда границы есть. Как в государстве. Нет границ — нет государства, одна анархия. Ладно, вставай, защитник сирых и убогих. Иди за тряпкой, будем пятно с дивана оттирать. Ваниш-то хоть остался, или она им голову мыла?
Сергей криво усмехнулся и пошел в ванную.
Алина прошла на кухню, поставила чайник. За окном шумел вечерний город, где тысячи людей искали работу, снимали жилье и как-то справлялись без того, чтобы сидеть на шее у родственников.
Жизнь продолжалась. Завтра надо было платить ипотеку, вызывать мастера по кранам и, наконец-то, спокойно пожарить котлеты. Без лишних ртов. И это, подумала Алина, наливая кипяток в свою любимую (и, слава богу, целую) чашку, и есть простое человеческое счастье.
А свекрови она, конечно, позвонит. Но потом. Когда нервы отрастут заново.